Бар "Безнадега"

Глава 12

Аарон Зарецкий

Вопреки здравому смыслу, и вообще любому смыслу, Кукла решения не меняет, только челюсти сильнее стискивает и показательно хлопает дверцей. А я еще какое-то время смотрю на Эли и отчаянно пробую уложить в голове два и два.

Самаэль приходил к ней, Самаэль говорил с ней, Самаэль…

- Аарон? – голос Громовой настороженный, интонации вопросительные, она всматривается в мое лицо, ищет причину задержки. В глазах цвета, которого не бывает, плещется нетерпение.

- Задумался, - дергаю я головой. – Едем?

Эли напрягается, немного склоняет голову набок, разглядывает меня так, будто не верит ни одному моему слову, но все же кивает через какое-то время…

Я задерживаю дыхание в эти жалкие мгновения.

…и надевает свой шлем – движения слишком резкие и отрывистые, как злые удары. Мне не нравится ее состояние, настроение и вопрос, застывший в глазах. Очень не нравится. Но вариантов немного, и я просто сажусь в машину. Сажусь только тогда, когда Лис заводит двигатель своего черного монстра. Он ревет голодным зверем, кажется, что плавит колесами асфальт, и вливается в поток, заставив понервничать нескольких водителей. Я выезжаю следом, напряженно слежу за тем, как Громова лавирует в потоке машин. Резко, на скорости, ни с кем не считаясь. Но Эли достаточно ловко управляется со своим зверем, а у меня шустрая тачка и… В общем, спасибо тебе, Господи, за маленькие радости.

Собирательница водит так, будто хочет убиться: гонит, подрезает, чуть ли не кладет свой байк на поворотах, бросая на стекла оказавшихся рядом машин капли воды и грязи, не замечая истеричных сигналов и криков. Это завораживает. Не только меня. Я отмечаю голодно-злые взгляды, слышу в криках похоть, в сигналах клаксонов алчность.

Кукла молчит.

От нее пахнет сладкими духами и какао, который она пила в баре. Тоже наблюдает за Элисте сквозь капли дождя по стеклу.

- Показушница, - бормочет девчонка, когда на очередном повороте Громова почти врезается в лужу, поднимая тучу брызг.

- Сумасшедшая, - тяну хищно.

Совершенно неожиданно и не вовремя просыпается желание.

Хочется стащить Эли с байка, зажать в ближайшей подворотне, сорвать черный костюм и оттрахать. Вдалбливаться в нее, вжимать в себя, кусать, зализывать укусы и трахать.

Твою ж…

Да что со мной не так? Что не так с Лис?

Кто-то из французов писал, что слепая страсть – самая упорная, что она тем сильнее, чем безрассуднее. Кажется, я только что достиг предела собственного безрассудства, потому что моя страсть сожрала меня с потрохами, смяла и бросила подыхать на обочине. В той самой луже, что так беззаботно оставила за спиной Громова.

И я не уверен, что хочу что-то изменить.

Продолжаю скользить взглядом по напряженной тонкой спине, по заднице, обтянутой штанами, по длинным ногам в высоких берцах. Громова натянута, напряжена, сосредоточена.

Что может быть банальнее девчонки на мотоцикле? Что может быть пошлее?

И тем не менее она ставит меня на колени…

Когда я, наконец, паркуюсь у здания, в котором доблестно отдают свой долг обществу несколько десятков смотрителей, на улице уже почти темно, снова зарядил дождь.

Эли стоит возле крыльца, шлем висит на локте, в пальцах – сигарета. Элисте не курит, сигарета просто медленно тлеет, Громова щурится от дыма, ждет нас.

- Стоило покупать такую тачку, Аарон, чтобы стоять в пробках и тормозить на светофорах?

Кукла почему-то напрягается рядом со мной, как-то странно наклоняет голову немного вперед, впивается пристальным взглядом в Лис, будто вслушивается.

Да и хрен с ней, недособиртельница уже совсем скоро не моя головная боль.

- Я купил эту тачку, чтобы потешить свое самолюбие, - хмыкаю. – И чтобы клеить пустоголовых девчонок, Лис. Светофоры и пробки тут совершенно ни при чем.

Эли чуть дергает уголком губ, качает головой и выкидывает сигарету в урну, поворачивается к нам, чтобы что-то сказать, но не успевает. Потому что в этот момент скрипит тяжелая железная дверь, и на крыльцо выкатывается Ковалевский собственной сиятельной персоной. Мужик впивается тяжелым, темным взглядом в Лис, едва скользнув по мне и Кукле, едва обратив на нас внимание, подается вперед.

- Эли, - он сбегает со ступенек, почти слетает. Весь такой взволнованно-настороженный, замирает непростительно близко от Громовой. - Я не мог до тебя дозвониться. Почему ты не отвечала?

Собирательница отступает от него на шаг, лезет в карман куртки. Вроде бы достаточно быстро, но… только вроде бы. Эли по какой-то причине тянет время.

- Телефон сдох, - спокойно отвечает Лис, - что-то случилось?

Ковалевский хмурится, плотнее сжимает губы.

У него явно свербит не там, где надо.

- Что он тут делает? - небрежный кивок, не глядя, в мою сторону вместо ответа, взгляд по-прежнему прикован к Громовой.

Эли улыбается слегка натянуто, бросает на нас быстрый взгляд и отступает от Ковалевского еще на шаг.

- Помимо прочего, у меня к тебе и Глебу разговор, - Эли снова немного отступает, обходит Ковалевского и останавливается рядом. – Я хочу представить тебе новую собирательницу, Миш. Это Варвара Лунева.

Светлый тормозит несколько секунд, а потом все же находит в себе силы обратить свое внимание на смиренных нас.

Я очень стараюсь быть смиренным, но…

Обнимаю Элисте за талию, притягиваю ближе к себе, чуть подталкивая Куклу в спину. Злость и понимание на физиономии светлого проступают так отчетливо, что какие-то мгновения мне даже кажется, что он не выдержит и что-нибудь выкинет. Что-нибудь в своем неповторимом стиле.

- Добрый день, - чуть улыбается девочка-одуванчик, стараясь разрядить обстановку и протягивая Ковалевскому руку. Мужик виснет еще несколько мгновений и наконец-то поворачивает к ней голову, расслабляя челюсти. – Я – Варя.

- Михаил, - коротко бросает светлый, пожимая протянутую ладонь. Я вижу, как он медленно берет себя в руки, как собирает то, что у него вместо мозгов в кучу.

Не зря все же Гад его в свое время вышвырнул из своих. Ковалевский, как Варя, все – на лице и в глазах, позе, жестах. Совершенно не умеет сдерживаться.

Кукла говорит светлому что-то еще, но слов разобрать я не могу, потому что…

Потому что в этот момент Эли поворачивается в моих руках всем телом, привстает на цыпочки, кладя руки мне на плечо, переплетая пальцы, касается губами уха, посылая разряд, обжигая дыханием.

- Ощущение, - шепчет она, - что заботливые мамочка и папочка привели дочурку в первый класс. Я едва могу сдержать слезы умиления.

А я едва могу сдержать чертову похоть и осознать ее слова.

- Еще немного, - поворачиваю к Лис голову и понимаю, что совершил ошибку. Ее глаза и губы так близко, что соображать становится еще труднее. Ее запах, тело, растрепанные волосы… - и папочка положит здоровый болт на правила приличия, - голос хриплый, доносится сквозь вату, - совет, светлого и Куклу и разложит мамочку на заднем сидении семейного авто.

Громова удивленно вздергивает бровь и тут же отступает меньше, чем на полшага, качает головой.

- Как давно у тебя не было женщины, Зарецкий? – спрашивает едва слышно, немного насмешливо.

- Не поверишь, мне кажется, меня прокляли.

- Кто?

- Кем, - хмыкаю, поправляя. – Тобой, Элисте Громова.

Эли снова не успевает ничего ответить, потому что Ковалевский и Кукла закончили маленькую светскую беседу.

- Пойдемте, - указывает светлый кивком головы на приземистую стеклянную пятиэтажку. – Глеб… ждет, - добавляет, подавая руку Кукле.

Я смотрю в спины парочки и думаю о том, что, возможно, Эли тянула время и медлила не просто так. Возможно, она изначально планировала спихнуть Куклу на Ковалевского.

Отличный план. Мне подходит.

И пусть мозгами я понимаю, что светлый не стоит моего внимания, но ад внутри с рассудком соглашаться не торопится. К тому же Ковалевский – светлый, тут, как говорится, сам Бог велел…

Доронин шипит на кого-то в трубку, когда мы оказываемся в его кабинете. И пусть с моего последнего визита сюда прошло достаточно времени, и совет даже озаботился заменой фасада здания, внутри ничего не изменилось.

У смотрителя все тот же допотопный телефон на столе, все та же секретарша в приемной – Любовь Андреевна – и все такой же завал в кабинете, как и был двадцать лет назад: три кружи, в одной из которых доживает свои последние мгновения кофе, ворох бумаг, фотографии, ручки, книги. Кабинет все такой же маленький, и его стены по-прежнему давят. Только кресло Доронина теперь явно удобнее, а старый компьютер сменил новый моноблок.

Глеб отрывает взгляд от какой-то бумаги, реагируя на щелчок замка, и удивленно вздергивает брови. Готов поспорить, в его руках отчет о вчерашней мертвой ведьме.

И мне очень интересно, что в нем.

Глеб снова оглядывает нас, на этот раз концентрируя внимание, немного хмурится.

- Потом, - коротко бросает смотритель невидимому собеседнику и вешает трубку. Сцепляет руки в замок, устраивая на них подбородок, теперь смотрит поверх очков. Когда-то давно, в прошлой жизни, Доронин был сельским учителем, и былые замашки нет-нет да проскальзывают до сих пор в его жестах, фразах и интонациях. Он любит менторский тон и наставления.

- Эли, Аарон, - кивает Глеб, - и… - делает многозначительную паузу, переводя взгляд на Куклу.

- Варвара Лунева, - юное дарование, сама того не подозревая, очень четко чувствует бывшего учителя. В ней просыпается мамина-папина гордость и лучшая ученица класса, и Кукла вытягивается в струнку, как у доски, делает шаг вперед, вздергивая подбородок. Зазнайка-отличница.

- Я… - начинает принцесса, но договорить не успевает.

- Варя будущая собирательница, Глеб, - хмуро чеканит Эли, обрывая девчонку. А Доронин подается вперед, буквально впивается взглядом в мелкую, выпуская наружу свой ад. Его глаза меняют цвет, становясь из почти бесцветных насыщенно-зелеными, немного заостряются черты лица. Кажется, что изменения неуловимые или, по крайней мере, должны быть такими, вот только эти изменения приводят к тому, что Кукла шарахается назад, впечатываясь спиной в Ковалевского, тут же ее услужливо подхватившего.

- Как интересно, - тянет Глеб, втягивает носом воздух, выпрямляется в кресле, поправляя очки. – Твоя работа, Аарон?

- Моя находка, - киваю. – Или находка «Безнадеги» - вопрос семантики.

- Варвара Лунева… - Глеб немного поворачивается к Кукле, убирает свой ад, снова превращаясь в доброго дядюшку. – Что ж, здравствуй… Меня зовут Глеб Доронин, и я, скорее всего, буду твоим смотрителем. Ты знаешь, кто такие смотрители?

- Да, - и спохватившись, неуверенно: – Здравствуйте.

- Вот как? – Доронин вздергивает брови, продолжает рассматривать Куклу, но обращается не к ней. – И как много она знает, Зарецкий?

- Все, - чеканит снова Эли. – Аарон рассказал ей все.

В кабинете тишина. Напряженная, недовольная…

Доронин всегда плохо реагировал на «непослушание» и отклонения от плана. Полагаю, это тоже еще из его учительского прошлого.

…задумчивая. Эта тишина давит на Куклу. Доронин на нее давит. Возможно, еще и на Ковалевского за компанию. Но точно не на нас с Эли.

Глеб прекрасно знает меня, что же до Громовой… К ней приходил Самаэль, и она все еще не шагнула в брешь – вряд ли на нее вообще кто-либо может надавить.

Но Кукла удивляет.

Не вжимается сильнее в Ковалевского, не бегает взглядом по мебели в кабинете, не отводит его от Доронина. Смотрит почти с вызовом.

Хм, возможно, для нее не все еще потеряно, и она вывезет…

- Хорошо, - наконец с нескрываемым удовлетворением кивает Глеб. – Миша проведет для тебя экскурсию, посмотрит, что ты можешь и над чем надо поработать, а мы пока побеседуем.

- Но… - начинает Ковалевский, только сейчас убирая руки с плеч девочки-цветочка, и замолкает под взглядом смотрителя, и коротко кивает. – Пойдем, - открывает светлый дверь перед Куклой.

- Спасибо, - поворачивается недособирательница ко мне и Эли, сжимает в руках ремешок сумки. Ее розовое пальто, сумка, каблуки… Она смотрится нелепо и неуместно в серо-сизых тонах кабинета, коридоров, этого здания. Клоун в морге. – И… я хочу извинится за…

- Не бери в голову, Кукла, - пожимаю плечами. – И учись думать.

- Да, - кивает она, несмело улыбаясь. – Я поняла. Спасибо, - и скрывается за дверью.

- Как быстро растут дети, - качает Эли головой, вызывая у меня короткий смешок. Доронин за всем этим наблюдает с невозмутимостью дохлого льва, стаскивает с носа очки и указывает на диван.

- Про это… создание, - начинает он, - мы поговорим с тобой потом, Аарон. Сейчас я хочу, чтобы ты оставил нас с Эли вдвоем.

- Нет, - качаю головой.

Диван тоже все тот же: старый, с выпирающими пружинами, следами пролитых кофе, чая и Бог знает чего еще, дико скрипучий. Он скрипит так, будто молит о смерти, будто стонет хрипло-ржавым шепотом. И проблема не во времени. Этот диван скрипел так всегда, с того самого мгновения, как сошел с конвейера, будто заранее готов был сдохнуть.

- Зарецкий…

- Можешь даже не начинать, - улыбаюсь. – Хочешь, звони Санычу, хочешь, стучи своему начальству, но… нет.

Доронин вздыхает, все еще протирает свои очки, хмурится. Он выглядит как потасканный пес – уставший, голодный и озверевший.

- Ну… может, оно и к лучшему, - бормочет себе под нос, возвращает взгляд ко мне с Лис. – Ты знаешь про ведьм?

Киваю.

- Скорее всего, теперь к ведьмам добавились собиратели.

- И ты сейчас посвятишь меня в детали, - вздыхает Элисте. Напуганной или настороженной не выглядит и… не ощущается.

- Деталей мало, Громова. И прежде, чем «посвящать тебя в них», мне надо, чтобы ты ответила на мои вопросы.

- Валяй, - Лис откидывается на спинку. – Только давай без трагических пауз и нагнетаний. У меня какая-то дерьмовая неделя, если честно. Не усугубляй.

Доронин только хмыкает, лезет в карман за мобильником, что-то нажимает.

- Диктофон, - поясняет смотритель скорее мне, чем Эли. – Опиши мне, что и кого ты видела, что чувствовала, когда пришла за Кариной.

- За первой с этой хренью? – и, не дожидаясь ответа: – Да ничего, на самом деле. Там были только люди, когда я приехала. Немного задержалась из-за… Осень, ты понимаешь, - в итоге пожимает плечами. – Примерно минут на двадцать-двадцать пять. Когда остановилась, смертные уже стояли возле. И да, я уверена, что это были просто люди…

- Мы знаем.

- Дальше, как обычно, припарковалась, сделала так, чтобы они меня не заметили, пошла к машине. У нее был красный Купер. Вся морда разбита, на дороге только задница торчала. Я не видела лица – сплошная мешанина из машины, стекла, подушек безопасности и крови. Протянула руку…

- Ты говорила, что в машине был ребенок, - зацепился Доронин.

- Детское кресло и ботинок на заднем сидении. Фантики, - Эли прикрывает глаза, хмурится, погружается в себя и ту аварию. – Кажется, видела еще детский рюкзак, но не уверена. Если и был, то валялся под сидением. Маленький пакет сока точно валялся. Я прошла к водительскому окну, заметила, что внутри горит свет, попробовала найти чистый участок кожи. Не смогла. Карина рыжей была – единственное, что четко рассмотрела.

- Дальше.

- Коснулась ее щеки. Кожа была холодной, влажной от дождя, пружинила под пальцами. Я не поняла, что в ней нет души. Не стала проверять, потому что не было времени, так полезла.

- Дальше, - чеканит Доронин как заевшая запись.

- Дальше все. Вместо души я схватила эту дрянь. Вязкую, гнилую, липкую, как растаявшая на жаре жвачка. Одернула руку и свалила. Потом позвонила тебе.

- А со вторым трупом?

- Там я все поняла почти сразу, - голос Эли звучит еще глуше. Слова и фразы еще более отрывистые, дыхание медленное. Эти воспоминания одни из последних, вытащить их проще, чем те, что о Карине. - Телефон не ловил, не тегировал место, да и…

- Что?

- Не так что-то было в том парке. Не знаю: тихо, безлюдно, почти без запахов, промозгло очень. Какой-то странный холод для середины октября, - качает Лис головой. – Сухой. Я принюхалась, но запаха души, звука смерти не уловила, поэтому пошла на запах трупа… крови. Он меня к ведьме и привел.

- Больше ничего не почувствовала? Никого рядом не видела?

- Нет. Там не было никого. По крайней мере, не в тот момент, как я пришла. Только тело и… его части под лавкой. Я дотронулась до лодыжки, чтобы убедиться, что души действительно нет, но больше ни к чему не прикасалась, - Эли передергивает плечами, вдыхает и выдыхает несколько раз, открывает глаза и впивается взглядом в лицо Доронина. – Зачем ты спрашиваешь об этом снова, Глеб?

Смотритель выключает диктофон, убирает мобильник в карман, скребет пальцами лоб, морщась.

- Последний вопрос – имена все еще у тебя в списке?

- Да, - кивает Лис. – Проверяла несколько часов назад. Так в чем дело?

- Сегодня нашли труп Ани Лесовой, - сухо роняет Доронин, поднимаясь из-за стола. – Была в ней душа или нет, непонятно. Тело нашли не мы – люди. Лесовую убили около месяца назад, в собственной квартире, переломали все пальцы на руках, вырвали сердце. В ее спальне все в крови. Вся кровать залита, матрас можно выжимать.

Элисте чуть дергается, сжимает руки в кулаки.

А я копаюсь в памяти, пытаясь вспомнить, кто такая Лесовая, и почему имя кажется мне знакомым. Понятно, что собирательница, но… где мы пересекались? И при каких обстоятельствах? Анна… Анна Лесовая…

Что-то крутится в памяти. Где-то совсем близко.

Лесовая… Аня Лесовая…

Твою ж мать!

Я только чудом заставляю себя сидеть на месте и не дергаться, а Доронин продолжает радовать сказкой на ночь в стиле дарк.

- Ее соседи нашли, вонять начало. Вызвали ментов, вскрыли двери, а там она… Скорее всего, к ней пришли, когда она собиралась ложится, ночью. Точнее сказать пока не могу. Но суть не в этом. Суть в том, что вместо души у нее то же дерьмо, что и у твоих ведьм. Один в один.

М-м-м, казалось, что этот день не мог стать лучше, но... только что стал.

- Я ее давно не видела, - качает Лис головой. – Гораздо дольше, чем месяц. Около двух лет назад, наверное… Мы тогда пришли… в одну точку: убийство и самоубийство. Перекинулись парой слов и разошлись. Обычные трупы были. Ничего такого.

- Уверена, что обычные? – настаивает Доронин.

- Ребенок и его мать. Я за ребенком приходила. Пацан, лет четырнадцать, последняя стадия рака почек. Мать убила его, потом отравилась сама. Они вместе в брешь шагали, за руки держались, даже улыбались. Хорошие души, светлые.

- И больше ты с Аней не виделась?

- Нет.

- Уверена?

- Доронин, - щурится Элисте, а я наконец-то полностью беру себя в руки, - я просила тебя без театральных пауз и нагнетания. Что происходит?

- Аня пробовала тебя набрать перед смертью, Громова, - холодно отвечает Доронин. – Не скажешь, почему? Ты явно не в числе первых в списке контактов, - Глеб стоит напротив, нависает над Элисте, тускло поблескивают его очки, я слышу, как несется кровь в его венах, как колотится сердце, вижу испарину на лбу.

- Понятия не имею, - так же холодно произносит Лис. – Мы с ней не общались. Даже не чатились.

- Точно?

- Доронин, - шипит Эли. – Не доводи.

А он все еще нависает, сверлит Эли тяжелым взглядом. Бесит.

Меня и ее.

- Лучше скажи, кому ушел список?

- Лизе и Паше, - трет переносицу Доронин. Элисте кивает и снова откидывает голову на спинку дивана. Выглядит расслабленной, но это только видимость.

- Полагаешь, - тянет Громова, - урод, который убил ведьм, начал с Ани?

- Похоже на то, - разводит смотритель руками, снова протискиваясь на свое место. Он точно растолстел еще больше, садится в кресло тяжело, чуть ли не кряхтя, снова переплетает пальцы. – И никто, кроме тебя, подобных трупов больше не находил.

- Подожди, - останавливаю я Глеба, - если душу Лесовой должны были забрать, как и остальные – она есть у кого-то в списке?

- Мы сейчас проверяем, - сухо бросает Доронин, сверля взглядом Элисте. Морщится, потому что совсем не горит желанием отвечать мне. – Ты же понимаешь, почему я задаю эти вопросы, Громова? Понимаешь, почему ты здесь сегодня?

- Да, - спокойно кивает Лис, так и не поднимая головы со спинки старого пыльного дивана. Седые волосы все еще блестят от капель дождя. – Потому что кто бы это ни был, это был кто-то из своих. К собирателю сложно даже просто подобраться, не то что убить. Но я этого не делала, - пожимает она печами и все-таки встречает взгляд смотрителя, поднимая голову. – Вы нашли ребенка из машины Карины?

- Нет.

Я хмурюсь, думаю над тем, стоит ли Доронину говорить о том, что я знаю о Лесовой? Стоит ли делать это сейчас?

Проблема в том, что, кажется, кто-то настолько туп или настолько болен, что решил поохотиться на моей территории. И я не горю желанием отдавать дело в руки совета. Даже если им будет заниматься Гад.

- А с Игорем ты давно общался, Глеб? – спрашиваю, обнимая Громову за плечи. В этом жесте чистая демонстрация, ничего больше. И, судя по взгляду Доронина, он все понимает правильно. Сложно, на самом деле, не понять – намек более чем прозрачный.

- Последний раз полгода назад. Почему ты спрашиваешь?

- Игорь приходил в «Безнадегу»…

- И у него была дикая просьба, - добавляет Эли, прислоняясь ко мне, почти так же, как в баре несколькими часами ранее. Я чувствую, как расслабляется ее спина, чувствую даже через ткань куртки. Хотя этот ее жест тоже чистая показуха. – Он хотел увидеть мой список.

- Каким образом? – Доронин снова весь подбирается, напрягается, подается вперед, в лице прибавляется эмоций, в глазах – заинтересованности.

- Понятия не имею, - пожимает Громова плечами. – Возможно, хотел, чтобы я прочитала ему имена. Он кого-то искал, Глеб.

- Он искал свою дочь, Эли. – смотритель почти разочарованно откидывается на спинку кресла. - Мы оба это знаем… - качает головой.

Пять лет назад Алина пропала. И с тех пор Озеров стал медленно, но верно съезжать с катушек. Все еще надеялся ее найти.

Надежда – самое сильное, самое глупое и самое мучительное чувство. Она не горит, она тлеет, как угли. Вот только ты на этих углях жаришь собственное сердце. Игорь… засунул его туда не раздумывая. Выдрал, обернул в фольгу и швырнул не глядя.

- Не думаю, - не спешит Лис соглашаться. – Игорь… - и обрывает себя на полуслове, о чем-то задумавшись, не торопится ничего говорить.

И я, и Доронин ждем продолжения, кажется, что с одинаковой жадностью.

- Эли? – спрашиваю в итоге. Спрашиваю, потому что о том, зачем Игорю понадобился список, я совершенно ни черта не знаю. Бывший смотритель как-то не удосужился сообщить. А я не удосужился выслушать. А теперь я не сомневаюсь, что все, что происходит, связано. Дашка, ведьмы, мертвая собирательница, Игорь, возможно, даже Кукла. Осталось только понять, как именно это связано и при чем тут Лис.

- Кажется… он больше не верил в то, что Алина жива, в то, что он сможет ее найти. Похоже, Игорь ищет тех, кто ее забрал…

- Если ее кто-то забирал, - качает Доронин головой.

- Игорь так считает, - пожимает Эли плечами. – Он просил меня просмотреть список, поискать что-то, что выбивается из обычного дерьма. Не знаю, почему искал именно среди моих душ. В конце концов, я не единственная в этом новом проклятом Вавилоне, кто имеет дело с убийствами.

- Что-то нашла?

- Нет, - немного устало вздыхает Эли. - Ни среди старых, ни среди новых я ничего не увидела, но… - она резко поворачивает ко мне голову, смотрит в глаза. Взгляд ошарашенный, не дышит. Лис замирает, застывает, почти каменеет.

- Но… это было до того, как ты приехала на труп Карины, - говорю вместо Громовой.

- Да, - отмирает Эли, снова смотря на Доронина.

- Твою ж… - бесится смотритель. – Пора подключать контроль, - бормочет едва слышно и тянется к трубке. Но прежде, чем набрать номер, вскидывает голову, будто очнувшись на миг, будто поднявшись из глубины на поверхность, чтобы глотнуть воздуха и снова погрузиться, - я хотел попросить Ковалевского присмотреть за Эли… - начинает Доронин, рассматривая нас. Меня и Эли. Эли и меня. Я почти слышу скрип шестеренок в его голове.

Красная трубка у уха, палец зажимает рычаг, из-под пиджака торчат замызганные рукава рубашки. Вчерашней.

Доронин еще не был дома. И, кажется, сегодня уже не попадет.

- …но, надеюсь, в этом нет необходимости.

- Нет, - киваю согласно и поднимаюсь на ноги, утягивая Громову за собой. – Набери, когда будет время поговорить о Кукле, - Доронин вздергивает брови. – О Варваре, - добавляю и беру Громову за руку. Надо торопиться – нам еще вещи собирать. Ее и ее кота. – А я уверен, что поговорить о ней тебе захочется.

Глеб рассеянно кивает, и мы скрываемся за дверью. Хочется побыстрее убраться отсюда. Смотрители всегда навевали на меня смертную тоску. Ничего не могут по факту, но стараются отчаянно. Наблюдать за их жалкими попытками привнести каплю порядка в туеву тучу хаоса надоедает очень быстро.

А сейчас…

Не только кабинет Доронина, но и все здание не особенно изменилось. Я замечаю неудавшиеся попытки скрыть под штукатуркой старые трещины в стенах, под относительно новым, но уже затоптанным ковролином – разбитый кафель, те же лица в коридорах, те же цветы в горшках под окнами и на лестнице, те же шорохи.

Даже смешно… Словно здание отражает суть того, что из себя представляет отдел: говно в цветной обертке.

Стены сжимают. Мне тесно тут.

И я с удовольствием вдыхаю полной грудью, сырой промозглый осенний воздух, когда мы с Эли наконец-то оказываемся на улице. Хочется расправить плечи, может, даже крылья.

- Сколько тебе нужно времени, чтобы собраться? – спрашиваю, притягивая Громову к себе. Она все еще напряжена, смотрит на дорогу за шлагбаумом и снующие по ней машины.

- Куда собраться? – не сразу отвечает собирательница. Лис где-то в своих мыслях, не со мной.

- Ты слышала Доронина, - на самом деле, идея об Эли у меня мне нравится. Снимает сразу кучу головной боли плюс обещает столько же удовольствия. Возможно, удастся угомонить свою похоть.

- Аарон, я большая девочка и у меня кот, - качает Лис головой.

- Я не аллергик.

- Зарецкий…

- Громова.

- У тебя твоя подопечная, - выдает еще один «аргумент» девчонка. Смешная такая, серьезная, хмурая. Какое-то странное чувство ворочается внутри. Острое, режущее на живую, болезненное.

- Ну и что?

- Зарецкий…

- Громова.

- Я не понимаю, - качает она головой. – Назови хоть одну нормальную причину, по которой я должна к тебе… переехать, - она немного выгибает шею, заглядывает мне в глаза. Смотрит слишком сосредоточено для такого простого вопроса. И мне чертовски хочется ее поцеловать.

- Как тебе что-то из такого: потому что кто-то рубит на фарш иных, направо и налево раскидывает части их тел по городу, будто учится разделывать, и оставляет вместо душ «мерзкую хрень», по твоим же словам? А ты, Лис, в центре всего этого?

- Но…

- Или, например, такое: я хочу тебя в своей кровати сегодня, завтра, послезавтра, всю следующую неделю и следующую за ней тоже?

- Аарон…

- А еще твоему коту нужен кто-то, кто будет с ним, пока ты гоняешься за трупами, а Дашке нужен кто-то, кто будет мурчать у нее на коленях, пока она будет плакать.

- Зарецкий…

- Громова, - тяну довольно.

- Я могу сама о себе позаботиться.

- Не сомневаюсь, что Лесовая думала так же, - причина ее упрямства мне непонятна.

- Зарецкий, - почти шипением.

- Громова. Назови хоть одну причину, по которой ты не можешь ко мне переехать, - повторяю ее же слова.

- Там твоя Дашка, и от тебя до города… сколько? Тридцать километров? Пятьдесят? Больше? Мне надо забирать душ…

- Будешь мерцать вместе со мной, - перебиваю. – А Дашка обрадуется компании.

- Ты не сможешь меня заставить, - продолжает Лис сопротивляться.

- Я мерцаю. И, кажется, мы только что это обсудили, - притворно хмурюсь.

- Зарецкий…

Надоело. Я вздыхаю и действительно мерцаю к Лис в квартиру. Ей требуется меньше секунды, чтобы понять, что случилось. А потом она резко разворачивается в моих руках, отступает на шаг. Злится. Недовольная. Собирается отстаивать… Что?

- Почему ты против, Эли?

- Потому что ты не спрашиваешь, Аарон, потому что не договариваешь, потому что я совершенно ничего не понимаю. Ты появился, как черт из табакерки, почему-то решил, что имеешь право на меня и мою жизнь, – Эли чеканит каждое слово, тихо и зло. Будто бросает камни. Огромные ледяные глыбы. – Почему-то считаешь, что я должна обрадоваться твоему предложению. Знаешь… ведь секс не повод для знакомства, - ее заносит. Заносит непонятно, резко. И я вслушиваюсь в отрывистые звуки, стараюсь понять, что произошло. Не в сами слова, они – пустые, весь смысл – в интонации. Так в какой момент напряжение Элисте переросло в истерику, и почему Громова реагирует так остро на то, что любой другой даже не заметил бы?

- Эли, - я пробую приблизиться к ней, дотронуться, но она отступает дальше, останавливается возле шкафа, трет ладони.

- Нет. Не подходи, - дергает Элисте головой. Закрывается, прячется от меня за скрещенными на груди руками, пустым взглядом. В ее глазах нет тех эмоций, что звучат в голосе. Там вообще ничего нет. – Не трогай меня сейчас. Не говори со мной, не…

- Лис?

Эли бледнеет. Бледнеет резко, в один миг. Прикрывает глаза на несколько секунд, хватается за шкаф.

- Что случилось? – я больше не двигаюсь, но напряжен так, как не был напряжен даже с Дашкой. Ад Элисте сейчас очень близко к поверхности. Ощущается на коже и языке. Горчит.

- Я… - Громова шепчет. Хрипло, надсадно, будто ей не хватает дыхания, зрачок расширенный, губы чуть дрожат, - со мной что-то…

Лис не договаривает, захлебывается воздухом и падает беззвучно, задевая бедром хрень для зонтиков.

Я ловлю собирательницу у самого пола. Ловлю неловко и, наверняка, неудобно. Хмурюсь.

Второй раз…

Она теряет сознание второй раз.

Из-за чего?

Я укладываю Лис на кровать, звоню Дашке, чтобы предупредить о том, что задержусь и буду не один, кормлю кота.

Черный монстр сметает все в одно мгновение и несется в комнату с громким «мя», запрыгивает на кровать и устраивается под боком у Эли. Смотрит на меня так, будто я все просрал. Укоризненно-сочувствующе.

Будто знает что-то, чего не знаю я.

- Забываешься, - тяну раздраженно, поднимая кота за шкирку и всматриваясь в глаза.

Возможно, тут что-то произошло, возможно, кот что-то или кого-то видел.

«Мя», - отвечает мне бомж, суча лапами в воздухе, прижимая хвост к набитому животу. Шерсть на брюхе не такая черная, как на остальном теле, скорее серая. Отчего-то мне это не нравится. Хотя, чего уж там, я знаю отчего. Беззащитность всегда заставляет меня чувствовать себя неловко. Как будто я виноват, что сильнее других. И злиться. Раньше, по крайней мере.

Сейчас кажется, что все изменилось. В моем прошлом было достаточно неосторожных поступков, необдуманных действий, ошибок. Пора уже чему-то научиться, верно?

- Застынь, - чеканю, глядя, на продолжающего барахтаться кота.

Вискарь слушается…

Ага, как будто у него есть выбор.

…и покорно висит в воздухе, смотрит на меня не мигая, зрачок расширяется, замедляется дыхание. Залезть к нему в голову очень просто, никаких усилий, почти как войти в открытую дверь.

Сознание у животных не такое, как у людей, и тем более не такое, как у иных. Воспоминания отрывистые, разрозненные. Короткие, как вспышки.

Чудовище помнит немного: собаку, ноги Эли в белых кроссовках, черный мешок, что-то просторное и светлое, какого-то мужика, клетку и других котов – в соседних. Лучше всего помнит запахи и звуки в этой квартире, свое отражение в зеркале шкафа, холодную, горькую жидкость, которую льют ему в нос…

Надо не забыть закапать ему нос.

Лис он видит настоящей, без человеческой маски, и немного размытой, ощущает ее ад. Обычно мягкий и тихий. Он видит его, как тень на стене, как плотное, постоянно колышущиеся марево вокруг самой громовой. Коту нравится ловить щупальца и сгустки. Ему нравится запах Эли.

В этом я животное понимаю. У Элисте очень интересный ад, будто смешанный со светом, склеенный, сцепленный так крепко, что не понять, где начинается одно и заканчивается другое. Обычно все по-другому. Люди и иные, как правило, очень четко различают для себя границы между «хорошо» и «плохо». Моральные принципы и вся фигня.

Я ныряю чуть дальше, глубже в сознание животного. И наконец-то нахожу то, что искал.

Вискарь видел иного… Иного, который врезался в его память. Мужик приходил вчера ночью, стоял на балконе. Пялился.

Я ловлю это воспоминание за хвост. Кручу, изучаю, заставляю застыть, чтобы не упустить ни одной детали.

Черно-белая картинка, как старая фотография, немного зернистая. Высокая фигура в черном. Вместо лица какое-то размытое пятно. Иной просто стоял и пялился. Но…

От него воняло пеплом, затхлостью, смертью. Ад был слишком сильным. Слишком страшным и большим для же для такого пофигистичного кота, как этот.

Да ладно? Какого хрена вообще?

Я кладу бомжа на кровать. Иду на кухню.

Меньше секунды, чтобы сосредоточиться и позвать.

- Нам надо поговорить, - шиплю, потому что злость…

И ревность?

…сдерживать не получается. Не то чтобы новость для меня такая уж неожиданная. Не после того, что я услышал от Лис в кабинете Доронина. И все же… пристальное внимание со стороны падшего к собирательнице напрягает неимоверно. Больше, чем я ожидал. Но на самокопания времени нет. Потому что…

Иной появляется тут же, как будто ждал, когда я позову.

В джинсах и футболке. Облит одеколоном так, что я морщусь. Трупный запах перебить чертовски сложно. В его случае невозможно: иные этот запах чувствуют всегда.

- Самаэль, - киваю, замечая краем глаза, как на пороге кухни появляется бомж. Шерсть дыбом, спина выгнута, выпущены когти. Защитник…

- Аарон, - чуть кривит демон уголки губ. – Что ты здесь делаешь?

Значит, не ждал. Или ждал не меня. Кого тогда?

- Этот же вопрос я хочу задать тебе, - качаю головой, продолжая следить за котом. Вискарь жмется к стенке, дрожит, но упрямо и медленно двигается к падшему. – Зачем ты приходишь к ней? Что делал тут вчера?

- Вот так сразу? Не здрасте, не насрать? Может, хотя бы руку пожмешь старому знакомому?

- Ты уверен, что хочешь моего рукопожатия, Сэм? – выгибаю бровь. Черное чудовище все еще у стенки, все еще крадется. Уши-локаторы живут собственной жизнью, реагируют на наши голоса.

- Терпению ты так и не научился, - показательно-сокрушенно качает головой иной.

- Этим пороком я не страдаю. Так что ты тут делал вчера? – кот рядом с левой ногой падшего.

- Отвечу, сразу после того, как мне ответишь ты, - он скрещивает руки на груди, смотрит упрямо. Демон решил сменить стиль: раньше предпочитал твид и хаки, сейчас выглядит более чем демократично. Острый подбородок, острые скулы, острые тощие руки. В глазах – пепел тысячелетий.

- Догадайся, - хмыкаю и прежде, чем бомж успеет попасть в неприятности, поднимаю его на руки. Вряд ли Громовой понравится дохлый кот, а Самаэля сложно назвать особенно понимающим. Демон удивленно вздергивает брови, наблюдая за моими действиями и за все еще раздутым от страха и злости животным.

- Только не говори, что Элисте подпустила тебя к себе, - морщится хозяин Лимба.

- Смирись. Итак?

Демон рассматривает меня несколько мгновений, как будто что-то решает для себя, как будто к чему-то прислушивается. Мне не нравятся ни взгляд, ни поза, ни меняющееся выражение лица.

- Почему ты считаешь, что я буду тебе отвечать, Аарон? Не слишком ли много…

- Ты мне должен, Сэм. Не заставляй напоминать о должке, - Вискарь, словно что-то чуя, произносит свое коронное «мя», не сводит огромных глаз с гостя.

- В напоминании нет необходимости. В отличие от тебя, Аарон, - он выдвигает из-за стола стул, садится, закидывая ногу на ногу, - я свои косяки помню очень хорошо.

- Я свои тоже.

- Да неужели? – тянет ехидно демон. – Ладно, услуга за услугу, у нас тут вроде как светская беседа намечается. Элисте собиратель, который перестал приносить мне души вовремя, - пожимает плечами. – Как думаешь, что я тут делаю?

- Ты приходил к ней и до этого…

- А, - он машет рукой, - совет и смотрители могли все испортить, мне бы этого не хотелось.

- Испортить что именно? Ты имеешь какое-то отношение к тому, что происходит сейчас? К мертвым ведьмам?

- Если бы имел, не стал бы приходить к Громовой, не находишь?

- Самаэль, не беси меня, - качаю головой. – Я действительно не в настроении.

- Очень страшно, - хмыкает падший, но все-таки поясняет. – Элисте должна была стать одной из самых сильных собирательниц. И в итоге стала. Не благодаря совету, разумеется.

- Разумеется, - киваю. – Что ты сделал?

- Просто поговорил, все рассказал.

- Наверняка не просто рассказал, да, Сэм? – скриплю зубами. – Ты всегда любил театральные декорации и громкие представления. Провел ее по закоулкам собственной дряхлой памяти? Показал Охоту Каина, какой она была?

- Да. Показал, - спокойно кивает демон. – И не тебе меня судить, - кривится, - длань Господня.

Выпад я игнорирую. Достаточно давно перебесился на этот счет, так что сейчас не трогает. Даже отголосков былой злости нет.

- Брешь впервые тоже ты показал? Поэтому она так долго держится?

- Брешь Элисте впервые увидела сама. И туда она не шагнет, можешь быть уверен, - мерзко усмехается падаль. – Так ответь теперь ты на мои вопросы. Почему я не получаю души?

- Неужели совет еще не доложил? – качаю головой. – Какая незадача…

- Аарон, - рычит падший. – Говори.

Дразнить демонов, даже веселее порой, чем дразнить ангелов. Но, в отличие от того же Ковалевского, этот демон в моей весовой категории, а поэтому мой ад жаждет продолжения. Интересно, в какой момент я стал классическим трикстером?

Вот только на то, чтобы подразнить его как следует, нет времени. Жаль. Правда жаль. Очень хочется хорошей драки.

- А то что? Убьешь меня?

Демон скрипит зубами, щурится.

- И пропустить такое зрелище… - бормочет себе под нос. – Нет, хозяин «Безнадеги». Мне нравится наблюдать за тем, как все отбросы мира иных стекаются в твой бар, как ты растрачиваешь себя на то, что…

- По крайней мере, я хотя бы понимаю, зачем это делаю, - пожимаю плечами.

- Так ты скажешь мне или… - он начинает выходить из себя. Человеческая маска сползает с черепа, обнажает его истинную суть. Желто-серые кости и запах разложения, черви копошатся в пустых глазницах.

Кот беспокойно возится на моих руках, когти вонзаются в кожу. Ему явно не нравится преображение нежданного визитера.

- Ты пугаешь животное, Сэм. Возьми себя в руки, – слова приходится произносить чуть ли не по слогам, с угрозой. Приходится выпускать собственный ад, чтобы подавить всплеск Самаэля. Сила понимает только силу. По крайней мере, в мире иных в большинстве случаев это именно так работает.

Мне странно его беспокойство и то, что хозяин Лимба так легко вышел из себя. Или…

- Душа Анны Лесовой у тебя? – спрашиваю, подаваясь немного вперед.

- Нет, – цедит демон, возвращаясь в себя нормального. – И ни в одном из отелей. Она где-то здесь, но я ее не чувствую.

Вот оно. Кажется, я только что нашел очередного должника.

Господи, как старуха-процентщица, честное слово…

Демоны, ангелы, бесы не могут долго тут находиться, даже с призывом не могут. И падший не исключение, даже несмотря на то, что нейтральный, по сути. К тому же его явно уже помотало, раз он знает, что в отелях Лесовой нет. Хорошо помотало. И теперь Смерть тянет назад, его зовет Лимб, чрево, из которого он и выполз.

- Эли не отдала тебе души не потому, что не забрала их, а потому что нечего было забирать, Сэм. Вместо них внутри тел какое-то дерьмо. Вместо твоей Ани Лесовой тоже.

- Что за дерьмо?

- Не знаю, - качаю головой. – Я еще не видел. Но собираюсь. Элисте говорит, что эта дрянь чернее ада, хуже. Что она липкая и вязкая. Но души все еще у нее в списке, в телах.

- Ты займешься этим? – задает вопрос, которого я жду, Сэм.

- А мне стоит этим заняться? – усмехаюсь.

Падший расслабляется, откидывается назад, барабанит пальцами по столу, снова разглядывая меня.

- Мы оба знаем, что займешься, Аарон.

Я вздергиваю бровь. Удивительная самоуверенность.

- Ты здесь, позвал меня, спрашиваешь об Эли и злишься, когда узнаешь о том, что я показал ей Охоту Каина. Ничего не меняется, да?

- В каком смысле?

- Да так… - отмахивается хозяин Лимба. Снова вместо запаха разложения пахнет резким одеколоном. Это что, какая-то вариация Шанель для мужиков? Где он его откопал? – Но, если ты так настаиваешь… я могу попросить тебя заняться этим.

- С чего вдруг? – поведение Самаэля настораживает. Я не понимаю этой резкой смены настроения, предвкушающей улыбки на губах, проснувшегося ада в глазах.

- Давай будем считать, что у меня просто нет времени разбираться с этим. К тому же я не хочу потерять еще одного сильного собирателя.

- Лесовая была сильной?

- Да. Возможно, сильнее, чем Элисте, - Сэм снова кривится, на этот раз устало и разочаровано, будто от боли. - Но Эли еще не достигла своего пика, а Аня – да. Аня была старше.

- Что тебе до Лесовой, Сэм?

- Она одно из лучших моих творений… Была. Сильная душа, сильный пес. Идеальная связь между ними.

- Лесовая приходила в «Безнадегу», Самаэль, - не соглашаюсь я принимать на веру слова падшего. – Знаешь, чего она хотела? Каково было ее желание?

- Думаю, что знаю, - хозяин Лимба больше даже не пробует отпираться. – Полагаю, хотела избавиться от воспоминаний.

- Да.

- И ты ей помог?

- Да. Только не понимаю, почему ты сам этого не сделал.

- Я не могу забирать их воспоминания, если они вспомнили. Мне жаль. Не позволяй Элисте вспомнить, - прижимает веки пальцами падший. Он действительно выглядит дерьмово.

- Не думаю, что…

- Что тут происходит? – не дает договорить голос Лис.

Она стоит в дверях, почти так же, как ее кот. Смотрит встревоженно и хмуро, обнимая себя руками за плечи. Переводит взгляд с меня на Самаэля и обратно.

- Мне пора, - поднимается падший на ноги. – До свидания, Элисте.

Лис просто кивает, напряженно следя за каждым движением. А стоит падшему растворится в воздухе, садится на его место.

- Я слушаю тебя, Аарон.

Мне не хочется отвечать и рассказывать, но… Видимо, пришло время. Элисте говорила, что ей неважно, кто я. Что ж… посмотрим…

Чувствую себя как мальчишка, разбивший окно в школе и не успевший вовремя убраться.