Бар "Безнадега"

Глава 8

Аарон Зарецкий

Элисте Громова…

Эли… Как девчонка из сказки, которую унесло ураганом и забросило в Изумрудный город. Каким ураганом унесло тебя, Гром?

Я реагирую, как цепной пес, стоит ей запеть, стоит прошептать в микрофон первые звуки: низко, тягуче, бархатно. Встряхиваюсь, поднимаю голову, впиваюсь в ее фигуру взглядом, не в силах оторваться. Громова гипнотизирует.

Ее голос проникает внутрь, что-то натягивает и рвет, ломает и крошит там, где-то глубоко, заставляет не обращать внимания ни на что вокруг. Цепляет и тянет к ней…

Непонятно, странно, сильно…

Я смотрю на собирательницу, смотрю, как она поет, как расслабленно, откинувшись немного назад, почти целует микрофон, как запрокинута ее голова, как полуприкрыты ресницами глаза, и не слышу того, что говорит мне Кукла, не чувствую ее прикосновений, не замечаю лица. Я вижу и слышу только Элисте. Это необъяснимо, это какая-то извращенная форма удовольствия. Потому что девушке на сцене на всех плевать. Она не смотрит на меня, не видит меня, она не видит никого в зале.

Элисте в простой белой майке, светлых джинсах и кроссовках, ее волосы, как всегда растрепаны ветром, на губах ни следа помады, но… черт, лучше бы она там была, лучше бы на ней было платье, юбка, хотя бы топ, открывающий полоску кожи над джинсами. Потому что это хоть как-то бы объяснило мое состояние. Эту невозможность, невыносимость возвращения в реальность, к разговору с Куклой.

Элисте поет низко и хрипло, про новый день и стрелки часов, полуулыбка на лице, глаза затуманены, взгляд рассеянный, томный, затягивающий.

Элисте кайфует. Вот так выглядит кайф. Каждой частичкой своего тела, каждым движением и жестом, каждым словом, самой мелодией. Она кайфует и ей на всех плевать. Этот кайф в ее позе, в самой песне, в звуках, во вдохах и выдохах, даже в том, как тонкие пальцы сжимаю микрофон. От Громовой невозможно оторваться. Зал почти не двигается, дышит с ней в такт. Как чертовы бандерлоги перед Каа, как крысы перед Гальменским крысоловом, как пятилетки перед умелым фокусником.

Я понимаю, почему на ее выступлениях такая толпа, я понимаю теперь, как никогда, что находят в них иные. Я сам повелся на это. В ее голосе, как в звуке прибоя, обещание, желание, гипнотический транс. Там все. Начало, конец, тьма, свет, тысячи оттенков и полутонов. Ноты которых нет, которых не должно существовать. Я, как кролик Роджер перед Джессикой Рэббит. Хотя в Эли нет ни хрена от мультяшной певицы. И все же она похожа на нее, как две капли воды. Плавностью, даже какой-то леностью, безразличностью. И взмахом ресниц, и взглядом, и улыбкой. Этой чертовой улыбкой.

Бля…

Меня кроет, как мальчишку, выкручивает, размазывает.

Я смотрю, как она двигается, как улыбается своим музыкантам, как пробегает пальцами по плечу парня за барабанами, как заигрывает и все больше и больше перетягивает на себя толпу. Даже глоток воды из обычной пластиковой бутылки Громова делает так, что меня тащит. Ни одного громкого или резкого звука, все плавно и легко.

В этом вся Громова – уверенная, дерзкая, манящая. В ней сочетается то, что сочетаться не может: наивная соседская девчонка и женщина, одним взмахом руки, ставящая мужчин на колени.

Песня сменяет песню. Эли переходит от «Cry me a river» к «California dreaming» так же плавно, как перешла сегодня в лесу от дикого голода собирательницы, к себе привычной: легкой и беззаботной, почти безалаберной.

В какой-то момент даже Кукла затыкается и перестает зудеть мне на ухо своими бесконечными вопросами.

Правильно. Молчание в ее случае – высшая благодать.

Кукла хочет, чтобы я принял за нее решение. А я хочу, чтобы она заткнулась, в идеале – вообще испарилась, потому что раздражает. И ее неумелые заигрывания тоже.

- Я не хочу быть такой, как она… - снова бормочет девчонка, когда Юля ставит перед ней вино.

- С чего ты решила, что знаешь, какая она? – не выдерживаю, сжимая переносицу. Звучит грубо и мелкая дергается.

- Она… сегодня говорила… там… Она лицемерная, почему нельзя…

- Послушай, Кукла, - я перехватываю девчонку за подбородок, разворачиваю к себе, - не хочешь быть такой, как Громова, не будь. Будь такой, как ты. Только… реши уже, наконец, потому что нянчится с тобой меня, откровенно говоря, задолбало. Ты пришла ко мне, чтобы разобраться со своими снами. Мы разобрались. Ты не сумасшедшая и не фрик. Ты просто собирательница. Так что знаешь, чисто теоретически, я свою часть сделки выполнил.

- Но… - Кукла бледнеет моментально, губы дрожат, в глазах слезы… Она плачет постоянно, это тоже раздражает. – Я ведь… вы… я не знаю, что…

- Так узнай.

- Почему вы такой?! – вдруг выплевывает она в лицо тихо, выдергивая подбородок из моих пальцев. – Почему обязательно нужно быть таким дерьмом? Зачем вы претворяетесь, оскорбляете меня? Почему…

Прелестно…

- Милая, мне слишком много лет, чтобы я опустился до притворства. Я действительно – дерьмо. И мне на тебя почти плевать. Ты утомляешь.

- Зачем тогда согласились?! – пищит девочка-одуванчик.

- Было интересно, я думал, ты – что-то стоящее. А ты – просто инфантильная дурочка.

- Я…

Так, Аарон, соберись. Она сейчас в истерику ударится и что-нибудь дебильное наверняка выкинет. В духе инфантилочек.

- Так, Кукла, давай на чистоту. Твой психолог – полный дебил, это первое. Он зря получает свои деньги, так что советую тебе его поменять. И второе – тебе пора повзрослеть. Мир не черный и белый, люди не плохие и хорошие, жизнь ни хера не «коробка шоколадных конфет», выкинь из головы эти картонные статусы. И кроме тебя ответственность за нее никто не возьмет. Кроме тебя никто тебя не спасет, потому что всем насрать. Вкратце, как-то так.

- Я не наивная! И я взрослая, и…

- Тогда прими решение. И я помогу. А пока… - я просто пожимаю плечами и встаю, потому что Громова закончила петь минуты три назад. И ее парни еще на сцене, а самой собирательницы уже там нет. И мне это не особенно нравится. Я все еще чувствую Громову в зале, я все еще под ее гипнозом, и мне очень хочется понять, почему так происходит.

Кукла что-то пищит в спину, но я не слышу. Концентрируюсь на «Безнадеге». Эли где-то рядом. Где-то здесь, не… внутри. На улице.

Я выхожу в сырую морось, к заднему входу и вижу там Эли. Она стоит, опираясь о стену, чуть подняв голову к небу, курит, закрыв глаза. Обычная сигарета, румянец на щеках из-за духоты в зале и тонкие пальцы.

- Когда-нибудь тебя это убьет, - подхожу к ней, останавливаюсь в каких-то жалких сантиметрах, а хочется ближе, еще ближе, максимально. Я не могу это сбросить, не могу отгородиться. Да и в общем-то не особенно хочу.

- Когда-нибудь нас всех что-то убьет – отвечает тихо Эли. – Так какая разница?

Я с трудом сдерживаюсь рядом с ней, с трудом собираю буквы в слова, а слова в предложения. Я хочу Элисте Громову так, что слышу, как долбит в виски.

- Ты пришел сюда, чтобы поговорить об экзистенциализме? Или есть какая-то другая причина? Бемби что-то…

Кукла сейчас последняя о ком я желаю говорить.

- Если я скажу, что хочу тебя… - не выдерживаю, опираюсь руками о стену по обе стороны от нее, наклоняюсь к открытой шее, веду носом вдоль вены. Глинтвейн. Лучший в мире глинтвейн. Почти колотит.

Элисте вздрагивает, дергается, что-то хрипло шепчет, громко сглатывает, пальцы выпускают сигарету, и она тонет в луже, а рука Эли зарывается мне в волосы, сжимает рубашку.

Я готов почти сожрать ее.

- Элисте, - доносится из-за угла, и Громова дергается снова, но уже не так, как всего несколько секунд назад. Нет в этом движении прежнего нетерпения, болезненного желания, только раздражение. Она с тихим ругательством отстраняется, отталкивает меня. Дышит тяжело. Тут слишком темно, чтобы я мог рассмотреть ее лицо, вижу только лихорадочно блестящие глаза.

И это хорошо, значит, штырит не меня одного.

Вот только…

Михаил Ковалевский собственной сиятельной персоной. Какого, мать его, хрена он тут забыл? И какого смотрит… как будто имеет право на такой взгляд? В руках мудака веник из лилий. Лилии – кладбищенские цветы.

Улыбка ползет на губы.

- Ковалевский, - обреченно вздыхает Элисте. Собирательница явно не в восторге от встречи. Смотрит на мужика насторожено, потом переводит взгляд на цветочки и чуть дергает уголком губ.

- Ты была прекрасна, - улыбаясь, сообщает шавка совета. – Здравствуй, Андрей, - обходит меня, оттирая плечом и, заглядывая Элисте в глаза, протягивает похоронный букетик.

Ты ж дебилушка… Мне становится совсем весело. Я наблюдаю за этим цирком с одним припадочным клоуном и не понимаю, как он может не замечать очевидного. И как может быть таким тупым.

Элисте букет принимать не торопится, говорить что-то тоже, но ей едва ли уютно. Она напрягается: плечи, шея, даже тонкие расслабленные до этого руки.

- Спасибо, - все-таки произносит Громова, отрывая взгляд от цветов, перехватывает веник. – Но… Не стоило, Миш. Я надеялась, ты меня услышал.

Придурок молчит какое-то время, на лице написан старательный мыслительный процесс. В отличие от Эли, его лицо я вижу хорошо. Он приближается к собирательнице еще на шаг, она чуть отклоняется. Цирк продолжается.

- Я услышал, - кивает в итоге мужик, перестав силиться что-то понять. – И решил исправить твое впечатление обо мне. Я хочу пригласить тебя куда-нибудь. Куда угодно, когда угодно.

Тонкая вертикальная складочка прорезает чистый лоб Эли, взгляд становится жестче, что-то вспыхивает на миг и гаснет на дне глаз цвета ясного осеннего неба.

Ее напряжение я ощущаю кожей. Оно усилилось, стало обжигающе-ледяным. Жилка на шее почти не бьется, хотя еще минуту назад под моими губами пульсировала и дергалась.

- Ковалевский, - я рассматриваю светлого идиота почти с гастрономическим интересом, - тебя мама не учила, что, когда двое взрослых разговаривают, вмешиваться не вежливо?

- Зарецкий, - почти рычит светлый клоун, - ты…

Что я там, меня не интересует. Меня по-прежнему штормит от Громовой. Я по-прежнему чувствую ее вкус и запах на языке. А еще раздражает Ковалевский, стоящий сейчас так близко к Эли, позволяющий себе этот взгляд, эти слова, этот букет… Он что-то слишком много себе позволяет…

Я склоняю голову вбок и слышу хруст собственной шеи.

Старость, ты ли это?

- Ты слишком шумный, Ковалевский. И тебя слишком много, - я беру Элисте за руку, обхватываю за талию, концентрируюсь.

Но ничего не успеваю сделать, Громова вдруг обмякает в моих руках с тихим выдохом. Просто падает мгновенно, и я едва успеваю ее подхватить. Похоронный веник валится в ту же лужу, в которой сгинул окурок.

- Ковалевский, если это твоих рук дело, я тебе ноги вырву, - обещаю с улыбкой растерянному дернувшемуся в нашу сторону мужику и все-таки «мерцаю».

Мне все равно, если Эли поймет, кто я, когда очнется, мне все равно, что подумает, и уж тем более мне все равно на Михаила Ковалевского.

Ну серьезно… Этому мальчишке со мной не тягаться. Вопрос даже не в весовой категории.

В доме полумрак и прохлада, даже сырость, потому что я не думал, что будут гости, потому что даже не предполагал, что удастся попасть сюда до конца недели. Отопление отключено, свет горит только на крыльце и лужайке, пахнет пустым помещением.

Эли на «мерцание» никак не реагирует. Она дышит ровно, не выглядит больной, может, чуть бледнее, чем обычно, и я не ощущаю в ней даже намека на зарождающуюся болезнь. Ни одного отголоска.

Громова тонкая и легкая, дыхание, спокойное и размеренное, ласкает скулу, губы почти касаются подбородка. От нее немного пахнет табаком, ментолом и… глинтвейном. Ее запах.

Я включаю свет и отопление щелчком пальцев сразу во всем доме, не желая тратить на это время и включать вручную, и поднимаюсь на второй этаж.

Иногда выродком быть удивительно полезно.

Кладу Громову на кровать, стаскиваю с ног кроссовки, расстегиваю пуговицу на джинсах и… с удивлением замечаю, что на лбу выступила испарина, что мне почти до зуда хочется… Совершенно не то, что следует сейчас сделать. Одергиваю пальцы, руки, себя. Рывком не поддающееся тело вверх.

Я очень херово себя контролирую. Херовее, чем показалось вначале. Нельзя было ее пробовать сегодня, нельзя было позволять…

Да кто ж знал, что накроет так?

Я стою над ней, смотрю, дышу. Ломает, как мальчишку.

- Громова, откуда ты? Кто тебя выдумал? – слова вырываются против воли.

Конечно, в ответ тишина. Эли кажется почти безмятежной, еще более женственной, почти… беззащитной. С этими прядями по лбу, с полуоткрытыми губами, с тонкими руками. Меня штормит и клинит от ее рук.

Давай, придурок, дыши. Собирайся.

Нутро рвется, гнется и корчится, как в предсмертных судорогах, толкается, захлебывается. Темное и огромное восстает во мне, тянется к Эли… К девочке из Изумрудного города.

На сколько я старше ее?

Все-таки возвращаюсь к долбанным джинсам. Звук змейки, как удар под дых, почти оглушает, почти рушит с таким трудом обретенный контроль.

Да что ж так сбоит?

Дергаю одним резким движением, стаскиваю, почти не глядя, и набрасываю одеяло. Резко, быстро, чтобы не успеть задуматься, понять, увидеть.

Но…

Конечно, я все успеваю. Даже более чем. Белье на ней – какие-то полоски и лоскуты, переплетение кожи и шелка. Не думаю, что это на самом деле кожа, но очень похоже.

Громова, мать твою…

Трясу головой, чтобы прийти в себя, снова закрываю глаза и опускаюсь на корточки рядом с кроватью. Нахожу под одеялом руку собирательницы, стараясь не коснуться даже случайно, даже костяшками обнаженного бедра.

Все-таки нужно нормально посмотреть, все ли с ней в порядке.

Но сконцентрироваться нормально мешает жужжание мобильника. Не моего. Не то, чтобы сильно, но все-таки отвлекает. Я тянусь к джинсам Громовой, выуживаю кусок пластика, давлю на кнопку, ожидая, пока не погаснет экран. Снова возвращаюсь к Эли.

И пока проверяю, думаю о том, что… ни хрена о ней не знаю, вот вообще ни хрена. И это странно, потому что так или иначе, но я знаю хоть что-то почти о каждом ином в этом долбанном городе. А об Эли не знаю ни черта. И еще кое-что…

Я тянусь уже к собственному мобильнику, тыкаю в кнопки. Вэл всегда на быстром дозвоне, Вэл очень полезен.

- Да, шеф, - доносится приглушенное, будто он сидит под стойкой.

- Там парни Громовой свою звезду потеряли, - хмыкаю. – Передай, чтобы не ждали.

- Вы... вовремя, - бормочет невнятно-ехидное. – Они ее действительно потеряли и действительно очень нервничают по этому поводу.

- Ну, - пожимаю плечами, - ты же слышал ее, видел, откуда это удивление?

- Просто… - мужик не договаривает, замолкает. И в этой тишине мне кажется, что я о чем-то забыл. О чем-то…

Твою ж…

- Вэл, и там Кукла где-то бродит, - вздыхаю, сжимая переносицу. – Убедись, что она до дома доберется нормально. Желательно сейчас убедись. Даже если дергаться будет.

- Понял, босс. Вы сегодня не вернетесь?

- Нет.

Я сбрасываю звонок, а через секунду вообще отключаю телефон. На меня не похоже, но… сейчас в приоритете другая задача.

Например, в руки себя взять наконец-то. Было бы чудесно просто.

Я отпускаю ладонь Элисте только через несколько минут, убедившись, что ее обморок – от переутомления. Душа сегодня ее сильно потрепала. Так же сильно напугала Куклу.

Громова… девчонка…

Я почти злюсь на нее за то, что все-таки показала мужика несостоявшейся маньячке. Не из-за маньячки, из-за самой Эли. Я примерно представляю, сколько энергии тратится на подобные фокусы. Эта «почти злость» тоже на меня не похожа. Я достаточно редко испытываю что-то подобное. Но с Громовой… с ней вообще все через задницу, собственные реакции, мысли, желания. И мне это не особенно нравится. Сильные эмоции – плохо для бизнеса.

Я поднимаюсь на ноги, стою рядом с кроватью еще какое-то время, а потом все-таки принимаю решение. Кладу руку на высокий лоб.

- Спи, - собирательница не сопротивляется, погружается в глубокий сон тут же. А я выхожу из комнаты. Из собственной, между прочим, комнаты.

Блеск.

Спускаюсь на первый этаж и, вопреки решению, иду на улицу. Надо проветрить мозги, надо сбросить непонятное напряжение, раздражение и злость. Немного досаду. Я надеялся, что это все же Ковалевский постарался, что он даст мне повод… Но… Нет так нет. Значит, в следующий раз.

Я ослабляю контроль, позволяю себе расслабиться, чувствуя, как трещит тело, как гудят и звенят мышцы спины, как часть сути проявляет себя, соскальзывает с цепей.

Хорошо.

А через полчаса я снова во сне Куклы, наблюдаю за тем, как она «извлекает» душу. Сначала убивает тело, а потом «извлекает». Странно, но в этом ее сне помимо нее и тела есть и я, и Громова. Громова… на себя не похожа: слишком худая, непропорциональная, вытянутая. Челюсть, руки, острые локти. Рот, как у киношного Джокера, спутанные грязные волосы, серо-сизого цвета кожа. Эли стараниями Куклы превратилась в страшилку из детской книжки. И мелкая смотрит на нее почти осмысленно, не боится Громову больше, по крайней мере сейчас… Наоборот, чувствует, что сильнее, что лучше, что может победить… Это чувства обиженной маленькой девочки, и несмотря на то, что они картонные, они сильные. Помимо прочего там обида и злость.

Кукла смотрит на Элисте долго, пристально и чем больше смотрит, тем меньше боится.

А потом расправляет плечи и оглядывается на меня, улыбается, хочет, чтобы я из сна наблюдал за тем, что она делает, как она это делает. И улыбка немного неуверенная, но открытая, тоже почти осмысленная. Латентная маньячка распределила роли и расставила бумажных кукол на сцене собственного сознания. И ей определенно нравится то, что получилось. Этот сон – не кошмар, этот сон – ее фантазия, хорошая, приносящая удовольствие фантазия.

Все это… могло бы быть забавным, но ничего кроме усталого вздоха не вызывает.

Извлекает юное дарование тоже… своеобразно… Не так, как извлекают собиратели, а так, как она представляет… Нет, не представляет, хочет, чтобы было.

Сначала отталкивает от женщины Элисте, уже склонившуюся и скалящуюся, с собравшейся в уголках губ слюной, уже схватившую тело за горло, а потом приседает сама. Элисте отшатывается, качается.

- Уйди! – кричит Кукла Громовой в лицо, и собирательница исчезает почти мгновенно, просто растворяется, будто мыльный пузырь, будто ее тут и не было никогда. Без спецэффектов и тумана, схлопывается будто в себя.

Кукла улыбается еще шире из-за гордости собой. Ее руки светятся, она что-то мурлычет себе под нос.

- Не бойся, все будет хорошо, - восторженно-ласковое.

Легкое прикосновение, и женщина выскальзывает из распростертого тела белым дымом, дрожащим маревом, а девчонка выпрямляется. Никакого напряжения, никаких усилий. Все… просто…

За спиной только что убитой распахиваются белоснежные крылья. И Куклу совсем не беспокоит то, что убийца – она сама.

Хочется ржать.

Неприлично. Громко. От всей души, если бы она у меня была. Хочется встряхнуть недособирательницу так, чтобы зубы щелкнули, и спросить, чем она смотрела сегодня, чем меня слушала. Может, она не наивная? Может, просто тупая?

После сегодняшнего извлечения я ожидал кошмаров, монстров, чудовищ, которым бы позавидовал Ад, но это…

Сопливо-ванильная хрень, где разве что феи Динь не хватает…

Если, конечно, не брать во внимание женщину, которую снова убила Кукла.

Восторженная улыбка не сходит с губ недоразумения, она что-то говорит женщине, мне придуманному, сжимает мои пальцы, светится ярче. Ее руки сияют как галогеновая лампа, как долбаный неон.

А мне надоело. Это скучно и очень по-детски.

Я выскальзываю из сознания несостоявшейся психопатки и возвращаюсь в себя. Готов почти материться, потому что… Мне жаль, Эли, но тебе придется поговорить с Куклой. Объяснить и рассказать. У меня, судя по всему, вышло хреново.

Я валюсь на кровать в гостевой, проверяю почту, включив телефон, и на этот раз не сдерживаюсь, ругаюсь сквозь зубы. В мессенджере сообщение от Дашки. Дашка заболела, подхватила какую-то человеческую дрянь и завтра, точнее сегодня, никуда не идет, останется дома.

Я пишу, говорю, что приеду все равно и привезу лекарства. Но мелкая только ржет в ответ, пишет, что в этом нет необходимости и режим «заботливого папаши» ее пугает, а мне не подходит.

«Ты бесишь меня, Дашка», - набираю короткое.

«Знаю. Спокойной ночи, Аарон».

Да уж…

Но ночь на удивление проходит действительно спокойно, хотя спать в гостевой непривычно и непонятно, а понимание того, что через стенку в моей кровати, под моим одеялом Элисте корежит и дергает за все нервные окончания.

Просыпаюсь я ближе к одиннадцати и иду на кухню. В холодильнике с прошлого раза должно было что-то остаться. Жрать хочется зверски.

Громова еще спит. Не проверяю, но знаю совершенно точно, что спит. Не проверяю, потому что просто не удержусь.

В холодильнике только пакет молока. Скисшего.

Спасибо тебе, Господи, за доставку.

Элисте вниз спускается, когда я со своей порцией сырников уже благополучно разделался. На ее появление я реагирую почти так же, как в баре. Вскидываюсь, напрягаюсь, собираюсь.

Она в джинсах и футболке, растрепанная, немного сонная, расслабленная.

Замирает в дверном проеме, смотрит прямо на меня. Смотрит в тишине, разглядывает открыто, без наигранного стыда и стеснения. В этом вызов. Она сама один сплошной вызов.

- Доброе утро, Лис, - салютую ей чашкой кофе. И кажется, что я вижу лески и багорные крюки, протянувшиеся от меня к Эли. Что могу коснуться их и услышать гудение. Низкое, напряженное, тугое.

- Доброе… Аарон, - чуть улыбается она. – У меня всего два вопроса, - проходит и садится напротив, - где мой телефон и есть ли еще кофе?

Я молча протягиваю ей мобильник и бумажный стакан, тянусь за тарелкой с сырниками. К трубке Громова не прикасается, делает глоток кофе, прикрывает глаза. А когда открывает, что-то мелькает на их дне. Какой-то вопрос.

- Спрашивай, - пожимаю плечами, откидываясь на спинку стула.

- Ты… - Лис хмурится, подбирает слова. Она и правда похожа на лису: поведением, движениями, разговорами. С ней не будет просто, с ней будет… по-другому. – Забудь, - пожимает плечами.

И я ловлю ее взгляд, не отпускаю, пробираюсь в самую суть.

- Тогда я спрошу, - тяну приглушенно, все еще стараясь понять, разобраться. Хотя, кажется, что разбираться не с чем. Это просто желание. Мужчины к женщине. Очень сильное желание.

- Да, - отвечает Эли ровно.

- Чего ты хочешь? Чего жаждешь? Почему приходишь ко мне?

Громова выдыхает. Шумно длинно, и тонкие лески между нами натягиваются еще сильнее, острее, глубже входят в плоть крюки.

- Аарон… - ее голос подрагивает, хриплый, шелестящий. Царапает бархатом, колет.

Это однозначно выше моих сил. Выше любых сил.

- Ты… Громова, черт, откуда ты взялась? – я разворачиваю ее стул к себе, впиваюсь в спинку пальцами. Не уверен, чего жду. Точно не ответ.

Хотя Эли и собирается что-то сказать, но тонкие руки снова вцепились в футболку, губы слишком близко, прохладная кожа и индиговые глаза.

Я просто больше не могу. Разговоры… Сейчас не знаю, о чем с ней говорить, сейчас желание и похоть рвут тело на ошметки, куски, клочки. В голове аж звенит.

- А ты? – шепчет Элисте и привстает, накрывает мои губы своими.

Да пошло оно все!

Я слишком голодный и слишком нетерпеливый. Сдергиваю Громову с дурацкого стула, подхватываю под задницу, ощущая ее губы на своих, язык во рту, прижимаю к себе, вдавливаю, втискиваю.

Руки Эли, эти потрясающие пальцы путаются в волосах, скользят на шею и плечи, футболка трещит, и это вызывает у меня улыбку. Самодовольную, наглую улыбку. И Громова ее чувствует, слышит.

- Засранец, - хрипит она, тянет на спине ткань, тащит вверх, чтобы снять. Ее движения резкие и порывистые.

А я пытаюсь добраться до гостиной…

Там диван.

…и не хочу выпускать из рук Эли.

- Потерпи, - выдыхаю ей в губы и опускаю, заставляю разжать ноги и лечь. Стаскиваю узкие джинсы, сдергиваю чертову майку, отшвыриваю куда-то за спину.

Твою же ж мать…

Я все-таки сожру ее.

На Громовой все те же полоски кожи и синего шелка, они охватывают грудь, полупрозрачные, тонкие, смотрится… как гребаный бандаж. И я не могу оторвать от него взгляд. Не могу перестать смотреть на Элисте.

Она дышит тяжело и часто, щеки раскрасневшиеся, губы блестят, короткие пряди на лбу и скулах в беспорядке, желание превратило глаза в темное индиго. Взъерошенная, растрепанная, такая же голодная, как и я, в этом чертовом белье. Оно как приглашение, как зеленый свет всем грязным, пошлым, диким фантазиям, всем тайным желаниям и мыслям. Даже тем, о которых я не подозревал.

Я не прикасаюсь, потому что меня и так колотит, просто смотрю.

На затвердевшие соски, на бешено дергающуюся жилку на шее, на острые ключицы, тонкие, женственные, на напряженный плоский живот и длинные ноги. Дышу. Пробую продышаться, вернуть кислород в легкие.

Но Громова не дает ни секунды. Проводит рукой вдоль шеи, прогибается в спине, очерчивает кромку белья, ведет к ложбинке и ниже, по животу.

Я ловлю ее руку в развилке бедер, почти рычу.

- Ты заставляешь меня ждать, Аарон, - улыбается она. Медленно, порочно, тягуче. Приподнимается и тянет на себя. Ее выдох я забираю себе, заставляю шире раздвинуть ноги и вклиниваюсь между ними, стаскиваю свою футболку, отрываясь на миг, расстегиваю вырываю пуговицу на джинсах с мясом.

Глаза Элисте темнеют еще сильнее, ее взгляд обжигает кожу, почти как прикосновения.

Я опять целую, толкаюсь языком в рот, кусаю губы, растираю вкус, беспорядочно и лихорадочно лаская тело.

У нее невероятная кожа, от нее охренительно пахнет. А Громова царапает мне спину, трется о меня, ерзает, гладит предплечья и плечи, выгибается, сжимая ногами. Тоже кусает в ответ, отвечает на поцелуй с такой же почти болезненной злостью. Мы как подростки – неумелые, торопливые, несдержанные. Движения слишком резкие и хаотичные, прикосновения почти болезненные. Полное отсутствие тормозов и предохранителей. Все сгорело к чертям еще с первым поцелуем. С этим «а ты?» шепотом.

Невыносимо.

Я отрываю от себя тонкие руки и завожу Элисте за голову.

- Нет, Лис, - улыбаюсь, слыша гневный рык. – Я буду вести.

Пахнет сексом, желанием, потом и Эли. Этот запах забивает все, продирает до основания, выскребает нутро и еще сильнее подстегивает голод. В голове гудит, на языке вкус Лис, смешанный с кровью. Не знаю чьей, возможно, моей, возможно, ее, возможно, это наша общая кровь. Она сладкая. Громова сладкая.

Я наклоняюсь, веду языком от ключицы к жилке на шее, к чувствительному местечку за ухом, к самому уху. Ныряю в раковину, прикусываю мочку, немного оттягивая, свободной рукой накрываю грудь. Мне в язык частит ее пульс, под ладонью – сердце.

Громова на вкус как вишневый сок с пряностями. Невероятная. Сумасшедшая.

И на ней все еще слишком много одежды.

Я приподнимаюсь, освобождаю ее руки, сажусь рядом так, чтобы не касаться, ловлю одурманенный взгляд, голодный, яростный.

- Сними его, - звучит приказом, и я совершенно не уверен, что не хочу, чтобы оно так звучало. – Разденься.

Эли смотрит на меня, словно пытая, долго, немного упрямо. Стирает языком с нижней губы мой последний поцелуй и заводит руки за спину.

Не медлит больше, не стесняется.

Она знает, как действует на меня. Не может не знать, не видеть. Знала с самого начала. С первого поцелуя в «Безнадеге».

Так же легко освобождается от другой части комплекта, а потом снова откидывается назад. Тянется призывно всем телом, прогибается в спине, выдыхает громко. Ждет. Ждет моих действий, следующего шага. Во взгляде сейчас предвкушение, нетерпение, попытка понять.

Я кладу ладони на тонкую талию, сжимаю.

Самому бы понять…

Мне хочется вдавить Элисте в себя, втиснуть… и так же хочется ощутить кожу под пальцами, изгибы, линии, черты. Эти два желания раздирают, уничтожают.

Громова идеальная. Грудь, бедра, бесконечные ноги. У нее самые сексуальные ноги, которые я видел. И блики света из окна превращают Громову в еще большее искушение, играют, переливаются на теле.

Дурацкое сравнение с Джессикой Рэббит не выходит из головы.

И я веду ладонями ниже, к бедрам, заднице, коленям и икрам. Ощущения под пальцами сводят с ума. Элисте снова немного прогибается, запрокидывает голову назад, приоткрывает губы. Пальцы скребут по обивке.

- Аарон, - всхлипом, выдохом на полутонах.

Я сам делаю глубокий вдох, прикрываю глаза и набрасываюсь на нее, больше не сдерживаясь, накрываю сосок губами. Твердый, жесткий, напряженный. Вбираю его в себя, покусываю, развожу коленом ноги, опускаю руку к сосредоточению желания.

Провожу пальцами.

Черт…

Мне хочется ее попробовать, но, если попробую, окончательно рехнусь.

Всего несколько движений. Ее руки снова в моих волосах, на шее, плечах. Она стонет. Стонет, гнется сильнее, трется о мои пальцы, закусывая губу. Снова до крови.

Я кусаю ее сосок, ключицу, шею, нахожу пораненную губу, втягиваю в свой рот.

В моих венах яд, кислота, ртуть. Ад.

В ее крови и вкусе спасение, избавление, освобождение.

- Иди ко мне, - улыбается Громова.

И я срываюсь. Вбиваюсь в нее, вколачиваюсь, вжимаю в себя. В ней тесно, жарко, влажно. Потрясающе. Почти невыносимо.

Моя тьма толкается, клокочет, требует. Ее требует. Себе в полное подчинение, в безраздельное владение. Физического обладания недостаточно.

Элисте стонет, протяжно, низко, хрипло. Колючие ноты, острая мелодия.

Она царапает мою спину и плечи, кусает ключицы, мечется и подается навстречу. Бешено, дико, быстро. Сама прижимается крепче, сама двигается и стискивает ногами. Кожа под моими пальцами нежная, горячая, мягкая. Ее мышцы натянуты, нервы взвинчены. Эли потеряла контроль, почти сошла с ума. Не сдерживает крики и стоны. Себя и свою суть.

Она кричит потрясающе, она стонет так, что я готов сдохнуть за каждый следующий звук, рвущийся из ее горла.

Я ищу губами ее рот, накрываю, проникаю внутрь. Язык повторяет движения тела. Все так же судорожно, дергано.

Меня крошит, ломает и выкручивает от каждого следующего движения. В воздухе вкус и звуки секса: громкие стоны и всхлипы, терпкий дурман, влажные шлепки.

Я хочу оставить на ней свои следы: укусы, засосы, поцелуи. Чтобы Эли пропиталась моим запахом, мной. Она выскребает и вытаскивает из меня все. Вообще все. Даже то, чего давно уже нет.

Невозможно…

Ее кожа скользкая от пота, грудь трется о мою, ногти глубже входят в спину, раздирают до крови. Очень сладко, невероятно.

Еще несколько судорожных рваных толчков. Диких и быстрых, и Громова застывает, замирает, приподнявшись, лицо искажено, крик перерастает в хрип.

Эли кончает совершенно невероятно, оседает назад, туже сжимает меня, мечется, дергается.

Прекрасная, горячая, бешеная.

Собственный оргазм простреливает навылет, рвет из позвоночника в голову и пах, скручивает мышцы и обрывает все нервы.

Мне только чудом, почти в последний момент удается сдержать себя, свою суть. Я сдох, воскрес и снова сдох в какие-то жалкие секунды.

Воздуха нет, перед глазами темнота, во рту вкус Эли, в ушах – ее стоны. Она во мне, вокруг меня. Везде.

Я падаю рядом, пытаюсь отдышаться, а потом приподнимаюсь. Смотрю на нее. Элисте сбивает с ног. Даже после секса… Тем более после секса.

Потрясающая.

Растрепанная, раскрасневшаяся, влажная от пота, с искусанными губами, шумным дыханием и пульсирующей, напряженной веной на белоснежной шее.

Ошеломительная.

Я все-таки впиваюсь зубами в плечо Элисте, тут же зализываю укус, втягиваю кожу в рот, то же самое с местом за ухом, с той самой веной. Это просто сильнее меня.

Это просто мои метки. И я хочу, чтобы они там были.

- Лис… - рычу, потому что голос все еще хриплый, - посмотри на меня.

Веки подрагивают. Эли медленно открывает глаза. Индиго. Темный, сочный индиго и совершенно черный белок.

Она смотрит вопросительно, немного насторожено, и в первые секунды я не могу понять почему. Мне слишком хорошо, а она слишком… Просто слишком.

- Пугаю? - чуть дергает Эли уголком губ. И до меня доходит.

- Дурманишь, - отвечаю, целуя в этот самый уголок.

Улыбаюсь. Как дебил. Элисте щурится на эту улыбку, прикрывает глаза. А я наблюдаю за тем, как выравнивается ее дыхание, как бледнее становится румянец на щеках, рассматриваю свои укусы-поцелуи, засосы на коже. Мне нравится.

- Сейчас ты похожа на кошку, Гром.

- Тощая, - она снова медленно открывает глаза, голос ленивый, тягучий, - и грязн… Твою ж мать, Зарецкий! – вдруг подскакивает с дивана, подхватывает с пола майку. – Сколько времени? Как долго…

- Эли, что случилось?

- Мне надо домой, срочно.

Я все еще не двигаюсь, а Громова уже почти одета. Взгляд серьезный, жесткий, собранный. Она бросается на кухню, приглаживая волосы. И я нехотя все же поднимаюсь, одеваюсь и иду за ней.

Останавливаюсь в дверном проеме. Элисте что-то быстро набирает в мобильнике. Быстро и немного нервно. Нервно для нее. Руки не дрожат, движения четкие, вот только слишком быстрые. Не похоже на Элисте.

Что тебя так беспокоит, Лис?

- Не объяснишь? – спрашиваю, подходя ближе. Собирательница пытается вызвать такси, но… Геотэг явно сбоит.

- У меня дома… - обрывает себя на полуслове, хмурится. – Меня ждут, Шелкопряд. Где мы вообще находимся? Это еще Москва? – Эли частит.

Я молчу. Пытаюсь принять решение, разглядываю собирательницу.

- Аарон? – она замирает, на лице – подозрение.

Я с трудом давлю тяжелый вдох, подхожу к ней вплотную, поднимаю на ноги и «мерцаю». Я не могу перенести ее к дому, я ни разу там не был, но в «Безнадегу» - пожалуйста. Ладно, в конце концов, это не смертельно. Многие иные «мерцают». Светлые, темные, без разницы, в общем-то. Громова тоже, по идее, должна уметь «мерцать». Вопрос тут в дальности.

Мы оказываемся у заднего выхода в бар, рядом с тачкой. С неба снова капает, а тут, как всегда, воняет. Эли выглядывает из-за моего плеча, обхватив шею свободной рукой, в другой зажат ее мобильник.

- Это быстрее, чем на такси, - пожимаю плечами.

- Ты не ответил на мой вопрос, Аарон.

- От этого твоего тона мне хочется пинать детей, Гром, и котят, - хмыкаю. Не могу сказать, что собираюсь ей отвечать. Пока не решил.

Собирательница отстраняется от меня немного, губы складываются в подчеркнуто удивленную «о». Подчеркнуто удивленную.

- Дети ладно, - пожимает Эли плечами, - но чем тебе не угодили котики? Котиков любят все, кроме маньяков и социопатов, – она щурится теперь подозрительно. - Ты социопат, Зарецкий?

- Я извращенец, - усмехаюсь. – И говнюк, - выпускаю ее из рук, щелкаю пальцами, чтобы открыть машину, а потом и дверцу перед Элисте. – Куда изволите?

Элисте колеблется несколько мгновений, рассматривает меня, стараясь что-то найти в моем лице. Не знаю, что. Но этот взгляд копает, пожалуй, слишком глубоко. Глубже, чем мне того хотелось бы. Это не вызывает особого отторжения, скорее наоборот, просто непривычно и снова непонятно. С ней вообще слишком много непонятного.

- Домой, - чуть качает в итоге головой и проскальзывает на сидение, вбивая адрес в навигатор.

- Ты далеко забралась, - комментирую, заводя мотор. Громова откидывается на спинку сидения, пристегивается, прячет от меня глаза и их выражение. Отвечать не собирается.

Я трогаюсь с места, вливаюсь в поток, дождь барабанит по стеклу, ветер гнет редкие деревья и вырывает зонтики из рук прохожих. А в машине запах Громовой и тихие звуки ее дыхания. В какой-то момент я ловлю себя на том, что вслушиваюсь почти с одержимостью, втягиваю в себя запах почти с болезненным наслаждением.

- Зачем тебе Бемби, Аарон? – нарушает Эли тишину, когда мы уже на МКАДе.

- Как думаешь? – мне интересно, что она скажет, мне хочется понять, какие мысли бродят в ее голове. Люди… иные… без разницы, но чаще всего спрашивая мы все надеемся на определенный ответ. Ответ, который предпочтительнее, безопаснее.

- Я не знаю, - отвечает Громова открыто и откровенно. - Мне казалось, что ты хочешь себе карманную собирательницу, может, чтобы убирать врагов, может, чтобы держать их под контролем…

- У меня нет врагов, Эли, - хмыкаю, качая головой. Громова немного удивленно вскидывает брови, понимает реплику правильно и щурится немного хитро. Она вообще на удивление все правильно понимает.

- Значит, должников, - ловит собирательница за кончик оборванную нить мысли, - но сейчас… - и снова останавливается.

- Сейчас… - помогаю я.

- Бемби – ребенок, - отвечает Эли, и мне на миг кажется, что теперь я потерял нить разговора. Что где-то упустил суть. Проходит несколько мгновений прежде, чем до меня доходит. Ведь Кукла и правда ребенок. Капризный, требующий слишком много внимания, усилий, времени.

- Поверь, ее желания очень далеки от детских.

- Тело созрело, а мозг не успел. Дерьмо случается, - усмехается Громова. – Так зачем она тебе?

- Я обещал помочь, - пожимаю плечами, сворачивая с трассы.

- И все?

- И все. Я стараюсь не нарушать собственных обещаний, Элисте – Карма и друг…

- Гордыня? – улыбается Лис, перебивая. Улыбается с пониманием. Я хохочу. Ничего не могу с собой поделать. Смех вырывается сам собой, вопреки желаниям и здравому смыслу.

- Подловила. Она.

- Не забудь объяснить это Бемби, - Эли трет виски и хмурится, поглядывая на часы на приборной панели, переводит взгляд в окно. – Здесь сверни за магазином, так будет быстрее, - указывает она на поворот.

- Ревнуешь? – дергаю я уголком губ, возвращаясь к прерванной теме. Мы оба знаем, что я не серьезно, и что за этим вопросом скрывается другой.

- Боль больше необходимого минимума – сомнительный стимул, Аарон.

- Ты поговоришь с ней? Объяснишь? Потому что, кажется, у меня не вышло.

У Элисте на лице в этот момент мелькает столько всего: от нежелания до мучения, что мне снова хочется расхохотаться, но я держусь. Стараюсь ничем себя не выдать. Просто жду.

- Поговорю. Возможно, лучшее для нее – это закрыть все, пока не поздно.

- Боюсь, что уже поздно, - признаюсь, лавируя по узким улочкам. – Какой подъезд?

- Третий. Почему поздно, Аарон?

- Кукла страдает от тоже недуга, что и я. И гордыня в ней сильнее здравого смысла и чувства самосохранения.

- Ауч, - дергает головой Элисте, отстегивает ремень.

На улице все еще дождь, Эли все еще в майке на голое тело, и я тянусь назад, чтобы дать ей оставленную куртку. Не хочу ее отпускать. Выхожу из машины следом и иду рядом, как верный пес. Мне даже интересно, когда перестанет клинить. Торможу, дергаюсь, как мальчишка, как человек. Не знаю, что говорить и о чем молчать.

Эли поворачивает ко мне голову, только стоя в подъезде, сжимает куртку, накинутую на плечи, у горла, смотрит немного растеряно и снова с каким-то вопросом. Но спросить опять не торопится. У меня несколько вариантов: она может спросить обо мне, о Кукле, о том, что я, черт возьми, делаю в одном с ней лифте, о «Безнадеге», даже об Игоре.

Но спрашивает совершенно о другом, о том, что почти выбивает почву из-под ног, о том, о чем меня ни разу до этого так открыто никто не спрашивал. Поднимает ко мне взгляд, всматривается в лицо, будто впитывает в себя. В тишине и интимности лифта вопрос почти оглушает.

- Что между нами, Аарон? – никакого кокетства, игривости, напыщенности.

- Не знаю, - я правда не знаю. Не понимаю. Всего слишком много и все слишком быстро. Звучит по-бабски, снова непохоже на меня, но… по-другому не получается. Я не хочу врать, а правды не понимаю. Несколько коротких встреч – и я как поломанный, как горящая проводка, как замкнувший транзистор. – Но… что бы это ни было, я хочу попробовать. Дашь мне возможность понять? Время?

- Ты разочаруешься, - Элисте вдруг отворачивается, напрягается, прячется от меня. И последние слова отчего-то отдаются эхом в голове. Там что-то важное за этим всем. Что-то болезненное и острое. Не неуверенность, не проблемы с самооценкой, что-то другое.

- Нет, - я кладу руки Лис на плечи, прижимаю к себе. В этот момент лифт останавливается, открываются двери. Снова закрываются, потому что я не тороплюсь ее отпускать, выходить. – Только, знаешь, разочарование – это сломанные ожидания. Но я ничего не жду, ненавижу ждать, - шепчу на ухо.

- Аарон…

- Ожидание – перекладывание ответственности, Эли, и моя гордыня сломает мне хребет, если я просто задумаюсь об этом.

Элисте немного расслабляется, тянется рукой к кнопке открытия дверей.

- Хорошо, - кивает, выскальзывая из моих рук, а я еще какое-то время рассматриваю узкую спину. Чего же ты хочешь, Элисте? Что с тобой случилось?

И кто, мать его, ждет тебя за этой дверью, к кому ты так торопишься и о ком переживаешь?