Бар "Безнадега"

Глава 15

Элисте Громова

Из сна без сновидений меня вырывает звонок мобильника. Я с трудом соображаю, что звонит и где, еще тяжелее дается попытка поднять трубку и прочистить мозги, примириться с необходимостью ответить все-таки на гребаный звонок.

Тело ломит, в голове гудит.

- Да, - каркаю вороной-туберкулезницей.

- Эли, - на другом конце Игорь, и звучит он еще хуже, чем выглядел в последнюю нашу встречу, - ты правда видела их? Эти души? Странные души?

Мне требуется пара секунд на осмысление, на то, чтобы вникнуть в слова бывшего смотрителя. Вообще постановка вопроса странная. Я их не то чтобы видела, я их трогала, ну или пыталась.

- Да, - отвечаю осторожно, приподнимаясь в кровати.

- Где ты? – почти выплевывает мужик, стоит мне ответить.

- У… Андрея, - отвечаю еще более осторожно.

- Черт! Ты прикасалась, да? Погружалась в это? – его дыхание сбитое и шумное, как будто он бежит. – Конечно прикасалась, раз поняла, о чем я спрашиваю. Сколько прошло дней? Как глубоко ты залезла?

- Два дня, Игорь. И прикасалась я лишь на мгновение, - пожимаю плечами, все-таки заставив себя оторваться от кровати. Слова и голос мужика напрягают. Бывший смотритель нервничает больше, чем обычно, кажется, что совсем двинулся кукушкой.

- Зарецкий рядом? С тобой? С тобой сейчас кто-нибудь есть?

Полагаю, что кот и юная ведьма не считаются. Но отвечать не тороплюсь.

- Андрей на улице, - говорю в итоге, поднимаясь на ноги и выглядывая в окно. На самом деле, я понятия не имею, где Зарецкий, но почему-то кажется, что в доме его нет. Кажется, что он вообще не ложился.

Часы на дисплее стереосистемы показывают половину двенадцатого, за окном серость и мерзость. Да когда уже эта осень кончится?

Бывший смотритель не торопится говорить еще что-то. Молчит. И пока он молчит, я нахожу взглядом собственную одежду, влезаю в джинсы и майку.

- Игорь? Ты еще тут?

- Да. Да, я здесь, - в трубке шорох и какие-то глухие непонятные звуки. - Нам надо поговорить, можешь приехать вместе с Зарецким. Мне уже все равно. Только быстрее, Элисте.

- Зачем?

- Дело в списке, на самом деле. Все дело в чертовых списках. Мертвые ведьмы… и мертвые собиратели. Сегодня умрет еще кто-то. Либо из наших, либо из их. Думаю, что все-таки из наших, там цепочка, это все по цепочке, все логично. Если увидишь знакомое имя, проигнорируй, Эли, - звучит почти приказом, на грани паники и требования.

Я совершенно ничего не понимаю. Чем больше он говорит, тем бредовее кажутся его слова, тем сбивчивее речь.

- Игорь, ты же знаешь, что…

- Проигнорируй, - почти верещит мужик. Голос бьет по и без того гудящим мозгам с такой силой, что мне приходится одергивать руку с зажатой в ней трубкой от уха. – Слышишь, Элисте, пообещай, что пока не встретишься со мной, не поедешь за новой душой.

- Почему я?

- Потому что ты их забираешь, Громова, что тут непонятного? Ты всегда забирала убитых. Душу Ани он упустил, следующую не упустит. Лесовая просто феерически ему подгадила, и он злится, злится так сильно, что почти готов совершить ошибку.

- Кто? Игорь?

- Не могу сейчас. Я жду тебя через час. Тебе же хватит часа, чтобы добраться в центр?

Само собой, я понятия не имею хватит ли мне часа, чтобы добраться. Я вообще не представляю, где нахожусь. Могу, конечно попробовать понять, могу попробовать…

- Куда именно в центр, Игорь?

- Ты приедешь? – он, кажется, совсем меня не слышит или не слышит себя.

- Приеду, только скажи куда, – я правда очень стараюсь сдерживаться и быть терпеливой. Но тело по-прежнему ноет, а в голове по-прежнему гудит. И, судя по всему, Зарецкого дома нет.

- На Чистых. Я буду ждать тебя на Чистых у входа. И не звони Доронину. Расскажешь ему потом, после того, как мы поговорим. Сама решишь, говорить ему или нет.

- Игорь?

- Контроль мне не верит. Они не поверили мне, когда я… - бывший смотритель давится собственными словами, запинается о них. Он снова переживает утрату дочери. И я почти чувствую его боль. Даже так, даже через чертов смартфон. – Сейчас тоже не верят, думают, я с ума сошел. Наверняка думают, что это я… Ты потом им расскажешь.

- Хорошо. Я поняла, - я стараюсь, чтобы голос звучал ровно, стараюсь, чтобы Игорь услышал в нем то, что хочет услышать. – Только… Игорь, я за час не успею, мне надо больше времени.

- Сколько? – он снова почти визжит.

- Через два. Давай через два часа.

В трубке тишина. И пока мужик раздумывает над ответом, я выхожу в коридор. Надо все-таки понять, в доме Зарецкий или нет и как отсюда добраться в центр за два часа.

- Нет. Тогда не на Чистых. У Ховринки.

Мне хочется побиться головой о стену, с моим везением подозреваю, что я в абсолютно противоположной стороне. Да и потом… Ховринка не то место, в котором хочется бывать, не только собирателю, даже человеку. Я приходила туда слишком часто, настолько часто, что в какой-то момент начала ориентироваться там почти с закрытыми глазами.

Помню коридоры, подвалы, повороты и тупики. Помню надписи на стенах, запахи крови, немытых тел, испражнений и блевотины, алкоголя. Помню души, которые забирала: случайные жертвы, обычные прохожие, бомжи, проститутки, дети. Люди погибшие в кровавых ритуалах, измученные, изувеченные тела. Странно, но убийц я никогда не видела. Ни одного. Находила следы ритуалов, атрибутику, надписи, пентаграммы, но ни разу не увидела убийц. А может и видела, но просто не поняла.

Амбрелла – огромная, старая развалюха. Путь из одного конца в другой может занять больше часа, а когда тебя зовет душа… Отвлекаться чертовски сложно, замечать что-то сложно, тем более тогда, когда душа не одна. Не то чтобы я не зудела в уши Доронину, Контролю и совету. Зудела, но… сатанисты – люди, а в дела людей иные не лезут. Точнее, лезут, правда исключительно через бумажки.

Бюрократия – сущее дерьмо.

- Игорь, я не попрусь в Амбреллу. Даже если бы Нимостор был просто городской легендой – а мы оба знаем, что это не так – я бы все равно туда не поперлась. Я же…

- Все началось с них. Ты должна это увидеть, чтобы мне поверить. Я не могу ждать тебя на Чистых час, поэтому приедешь прямо туда. С тобой же Зарецкий, о чем вообще мы говорим? – звучит снова на грани паники.

Проблема в том, что Аарона со мной нет. А соваться в больницу, в которой убивали людей, в которой погибла большая часть самого Немостора, в которую организовали паломничество самоубийцы... Ну… такая себе идея.

- Зарецкий нужен тебе? Или ты хочешь, чтобы я…

- Второй вариант, Элисте, - нетерпеливо обрывает меня Игорь. – Если тебе спокойнее в его компании, то приезжай с ним. Как я уже сказал, мне теперь все равно.

- Последний вопрос, - говорю быстро, пока он не повесил трубку. – Ты пытался обратиться в Контроль? Говорил с ними? Рассказывал им о том, о чем собираешься рассказать мне?

- Ты не слышала меня? Они мне не верят, - теперь бывший собиратель почти чеканит слова. - Я говорил с ними с самого начала, - мужик злится, раздражен из-за моего вопроса, из-за того, что вынужден отвечать. – Как только ко мне закрались подозрения, как только я вообще связал Ховринку и то, что там творилось…

- Что ты имеешь в виду под «творилось»? – я знаю только про сатанистов и суицидников. Но все это было давно, почти двадцать лет назад, а пропажа дочери Игоря, его сумасшествие и убитые…

К тому же после того, как Нимостор все-таки накрыли, Ховринка почти перестала быть сферой моих интересов. Несчастные случаи и самоубийства – не по моей части.

- Приезжай, и я все тебе расскажу, даже показать смогу, Элисте.

- Почему я? – снова задаю вопрос, который зудит и трещит в и без того гудящей башке, выходя из кабинета. Пока мы говорили, я успела осмотреться на втором этаже. Зарецкого тут нет. И Игорю я не верю, я не верю, что дело только в том, что я забираю убитых. Тут что-то еще…

Черт!

- Потому что ты сможешь увидеть, потому что ты прикасалась к этому, потому что ты забираешь убитых, Громова! – он снова кричит, орет в трубку в раздражении, нервно. – Ты когда успела стать тупой?

- Игорь…

- Все. Через два часа у Ховринки, - и бывший смотритель кладет трубку.

Блеск. Просто охренительно.

Я кладу трубку и опускаюсь на верхнюю ступеньку лестницы, смотрю вниз, стараясь унять головокружение. После вчерашнего в голове какие-то обрывки черно-белых, размытых картинок, разрозненные куски звуков и слов, гул. Я на удивление плохо помню о том, что случилось в преддверии. Помню юную испуганную ведьму и Аарона, помню, как гнала Дашку к Зарецкому, помню, что он пытался меня удержать. Больше не помню почти ничего.

Но судя по тому, что будущая верховная спит в комнате дальше по коридору и не выглядит так, как будто по ней прошелся асфальтоукладочный каток, я ничего сделать не успела.

Это радует. Наверное.

Странно, но как она умрет, я тоже не помню. Хотя уверена, что видела.

Ладно.

Я сижу еще пару секунд, а потом все-таки спускаюсь вниз, по пути набираю Зарецкого. Он не берет, звонок переключается на голосовую. Я оставляю сообщение, карябаю записку на каком-то конверте с рекламой для Дашки, лезу в приложение.

Мое местоположение снова не определено. Я почти готова швырнуть телефон в стену, но…

«Мя-мя», - говорит мне кот и пробует потереться о ногу как раз в тот момент, когда я стискиваю пальцы на мобильнике. Судя по роже и остаткам еды в миске, Аарон успел покормить зверя, поэтому чего животное от меня хочет, непонятно совершенно. И я так и застываю с согнутой в локте рукой и наверняка особенно вдохновленным выражением лица.

- Что? – говорю в итоге.

«Мя-я-я».

- Ты выучил новое слово? Я рада, - киваю вдумчиво, смотрю в немигающие желто-зеленые глаза.

Кот опять повторяет свой финт с моей ногой и собственным телом, выгибая спину и здрав хвост-обглодыш.

«Мя-мя-я-я».

Уговорил.

Я наклоняюсь и чешу приблудыша между ушами и под подбородком, он жмурится, мурчит так же хрипло и простужено, как и мяукает. Похоже на барахлящее радио на минимальном звуке.

- Ты сегодня за главного, парень. Проследи за девочкой, ей сейчас непросто, - бормочу рассеянно, снова пробуя вызвать тачку.

«Мя-мя», - отвечает мне кот, задирая голову сильнее, подставляя острый подбородок под пальцы с удвоенным старанием, а потом снова начинает «барахлить».

Такси по-прежнему приезжать за мной не хочет, поэтому через десять минут я – на улице, гипнотизирую гараж, вместе с котом. Каким-то совершенно непонятным для меня образом чудовище оказалось на моих руках. Вертит ушами, нюхает воздух, топчется лапами по руке. А я все еще чешу треугольную башку.

- Как думаешь, есть там что-то?

Вискарь молчит, и в этом молчании весь его скепсис.

- Спасибо за веру в удачу, друг, - ворчу, разворачиваясь снова к дому. Наверняка, есть и второй вход. Еще бы неплохо найти пульт от двери и ключи от тачки. И найти быстро, потому что, судя по тому, что я успела увидеть снаружи, времени чертовски мало.

Это не деревня, не закрытый коттеджный поселок, это непонятно что. Дом Зарецкого на отшибе, слева – брошенное поле, справа лес. И в другой ситуации я бы скорее всего поставила подобную уединенность в плюс, но не сегодня…

Сегодня время не играет мне на руку.

Ключи я нахожу на втором этаже, в кабинете, пульт находит Вискарь – сидит возле него на подоконнике кухни и невозмутимо вылизывается, когда я останавливаюсь в проеме.

- Будем считать, - чешу я животное где-то в районе тщедушной шеи, - свой корм на сегодня ты отработал.

«Мя», - отвечает чудовище, не отрываясь от своего занятия.

А я хватаю пульт и несусь к двери. А в гараже замираю, потому что…

Вторая тачка у Зарецкого… ну…. Неожиданно, на самом деле: не кроссовер, не выпендрежный спорткар, не паркетник. Это классический внедорожник, потрепанный и потасканный, огромный. Практически танк, на миг вызвавший во мне чуть ли не священный ужас.

В салоне – минимализм, в баке бензина – ровно наполовину. И я искренне надеюсь, что этого количества мне хватит, чтобы добраться до города, вставляя и поворачивая ключ в замке зажигания.

Процесс выруливания из гаража – мой страшный сон. Это чудовище действительно чудовище: ни чувствительности, ни послушания, все равно что вывести пса Мары на прогулку. Хрен его знает, куда собаку понесет и удержишься ли ты при этом на ногах. Молодой и дурной.

Мотор рычит, адекватный ноль на руле – только в моих мечтах.

Правда свое мнение о монстре я меняю, стоит только выехать за ворота. Дороги тут нет вообще никакой. Ямы, рытвины, ухабы, слегка утоптанная колея, и эта тачка тут как дома. Берет препятствия с легкостью молодого жеребца.

А еще через сорок минут я почти забываю о том, на что ворчала, как только завела механическое сердце зверя. Все ок, все просто прекрасно, и я даже позволяю себе прибавить газ.

Зарецкий к трубке все еще не подходит, автодозвон равнодушно считает количество звонков в молоко.

Я еду медленно и неуверенно, почти не обращая внимания на окружающее пространство, пропускаю несколько почти таких же разбитых и невнятных ответвлений, борюсь с периодически стреляющей в виски болью и мушками перед глазами.

Немного расслабляюсь только тогда, когда, к моему же удивлению, заросшая, разбитая колея выплевывает меня сначала на нормальную дорогу, а потом и на Ленинградку. Даже позволяю себе короткую остановку, чтобы взять кофе и сэндвич, залить бак.

Правда сэндвич я выкидываю в мусорку почти сразу же: еда кажется старой бумагой. Это нервы. Я не хочу ехать в Ховринку.

Заброшка – голодный монстр, и у нее давненько не было новых жертв в достаточном количестве для того, чтобы можно было снова уснуть. Я помню, как приходила туда чуть ли ни каждый день, помню, как забирала нескольких сатанистов из Немостора, кажется, что помню даже запах от разлагающихся трупов собак и кошек.

Мерзкое место.

Машину в итоге я бросаю в ближайшем дворе и уже от него мерцаю к больнице, ставя мобильник на беззвучный.

Время: без пятнадцати два. Я опоздала на пять минут.

Небо серое и тяжелое, лежит на крыше Амбреллы, кажется, что вот-вот заплачет, под ногами скрипят битое стекло, кирпич и мелкий мусор, ветер толкает в спину и ерошит волосы на затылке. А мне отчаянно хочется назад. В нутро неповоротливого, но надежного чудовища Зарецкого.

Я давлю в себе бредовые мысли, прячу лицо в шарф и иду к проволочному забору, всматриваясь в кажущееся обманчиво пустым и мертвым здание Ховринки.

Игоря не вижу.

Как всегда тут мне кажется, что на меня кто-то смотрит, что кто-то за мной наблюдает, ждет, пока я зайду. И, к сожалению, я знаю, что это не игра моего воображения.

Ховринка похожа, на самом деле, на «Безнадегу». У нее тоже есть сознание. Вот только если сознание «Безнадеги» не вызывает сомнений в нормальности, сознание этой заброшки, как разум параноидального шизофреника, остановившегося в своем развитии. Да и разумом бар все-таки наделил Зарецкий, а Амбрелла… сменила нескольких хозяев за десятилетия своего существования, напиталась от них адом и пороком, взяла то, что лежало ближе всего, сама, то, что никому не было нужно. Мусор.

Немостор ситуацию только усугубил.

Все то, что они творили в стенах Ховринки, не могло не оставить следов. Убийства, неправильные ритуалы, кривые жертвоприношения, оргии, наркотики. Расчлененка и крики, боль, мучения.

Это место непредсказуемо почти так же, как непредсказуема московская погода, и сейчас я чувствую, как оно пробирается ко мне под кожу, сдавливает голову, лезет внутрь с грацией и упорством медведя-шатуна.

Скрипят и трещат деревья, мимо которых я прохожу, бестолково мечутся в небе птицы, слышны чуть дальше от меня, внутри самой Ховринки, чьи-то шаги. Возможно, Игоря, возможно, кого-то из постоянных обитателей. Тянет сыростью и плесенью из пустых окон.

Я подхожу с восточной стороны, огибаю здание, потому что отчего-то кажется, что бывший смотритель будет ждать меня внутри, в главном корпусе, и отправляю сообщение на тот номер, с которого он звонил, ускоряю шаг. Убраться с открытого пространства хочется почти до зуда.

Собачьи инстинкты. Инстинкты злой, бездомной шавки, твердят мне, что стоит поторопиться, что я и так слишком долго на виду. На грудь давит, сильнее ломит в висках, и слезятся от ветра, поднявшего в воздух строительную пыль, глаза.

Стоит проскользнуть внутрь Амбреллы, как к прочим приятным ощущениям прибавляется запах испражнений: острый и сильный.

Этот день, однозначно, меня радует.

Я вздыхаю в шарф и еще прибавляю шаг, пробую почувствовать Игоря среди всего того, что уже чувствую тут.

Боль, крики, слезы, мольбы о помощи, страх, надежда и неверие, психоз, безумная эйфория, злость. Все смешалось в кислотный, ядовитый клубок.

Присутствие мертвых.

Я стараюсь отбросить чужие, старые и новые чувства, стараюсь не обращать внимания на призрак ребенка по левую руку от меня, осторожно пробираюсь вперед. У призрака сломана правая нога и размозжен череп, кровь такая яркая, что кажется свежей. Мальчишка сидит на полу и чертит в пыли цифры: от одного до шести. Пропадает совсем из моего поля зрения, вырисовывая круг шестерки, только через несколько минут.

Призраки здесь… как Кит у Шелестовой: их не принимает ни ад, ни рай, они не могут уйти в Лимб. Эти духи - блуждающие души, слишком слабые и измученные в момент смерти, чтобы услышать зов и переступить черту, слишком привязанные к месту. Прикоснись я к такой душе, и ее сотрет.

Или, наоборот, слишком сильные, слишком крепко держащиеся за жизнь на земле, притянутые к месту, людям, событиям уже по собственному желанию и воле. Вытащить их отсюда и отправить в Лимб не уничтожив, впрочем, тоже невозможно.

Вот и бродят по Ховринке, питая это место собой, питаясь от него сами.

Одни копят силы, другие не могут порвать связь. Пугают любителей пощекотать нервы, бомжей, случайных прохожих и… ведут некое подобие жизни.

Страх – очень сильная эмоция, в ней много энергии. И Амбрелла эту энергию проглатывает с благодарностью.

Я наконец добираюсь до нужного мне проема, проскальзываю внутрь, чуть ли не врезаясь в другого призрака, и осматриваюсь.

Игоря нет.

Ответа на мое сообщение тоже нет.

И я лезу в карман, достаю мобильник и набираю номер, вслушиваюсь в телефонные гудки и окружающую относительную тишину.

А в следующий миг опускаю руку со все еще набранным номером бывшего смотрителя, чувствую, как появляются первые мурашки на шее сзади.

Я слышу тихую вибрацию откуда-то сверху. И больше не слышу ничего.

Чудесный, мать его, день!

Второй, третий, четвертый этажи.

Чем выше я поднимаюсь, тем громче жужжание. Тем отчетливее я понимаю, что телефон такие звуки издавать не может. Не настолько громко.

Лестничные пролеты, выбоины и сколы, мусор на ступеньках, холод по лодыжкам, подвальный запах. Возможно… Только возможно я чувствую металлический привкус на кончике языка.

Пока поднимаюсь все выше и выше, концентрируюсь не на собственных ощущениях, но на инстинктах собирателя, так и не успевших, по сути, уснуть.

Тело ломит нещадно, даже небольшие изменения приносят гораздо больше боли, чем обычно, кажется, что болит даже кровь венах. На миг, где-то между четвертым и пятым этажами, перед глазами снова появляются мерзкие черные мушки.

Но мне некогда на это отвлекаться, потому что чем выше я поднимаюсь, тем отчетливее назойливый, мерзкий звук. Зудит, нервирует, похож на скрежет иголки по стеклу, на вату на зубах.

Следов крови я не вижу, по крайней мере, следов свежей крови. Ни на ступеньках, ни на стенах, ни на лестничных пролетах.

Черт!

Я опоздала на пять минут. Что могло произойти с бывшим смотрителем за жалкие пять минут? Что могло случиться, что его телефон наверху, а его самого нет? Ховринка, конечно, не детская площадка и не сказочный замок, но… Она не настолько сильна, чтобы суметь причинить серьезный вред иному, пусть и слетевшему с катушек. Ладно, не просто слетевшему с катушек, но и вляпавшемуся в какое-то дерьмо, судя по всему.

Я зла.

Я зла так, как только может быть зол поднятый в несусветную рань, заведенный собиратель. Я зла и заведена тем, что случилось сегодня ночью. Азарт и адреналин охоты все еще кипят во мне, все еще дразнят. Мертвые ведьмы слишком быстро разбежались, слишком легко испугались, только подстегнули аппетит. Я – псина – разодрала на ошметки не больше десяти, остальных просто потрепала. И я все еще слышу сладкие, испуганные крики в ушах. И кажется, что голод, дремавший до сегодняшней ночи, никогда еще не был таким сильным и безжалостным, таким требовательным и настойчивым.

Меня почти трясет из-за того, насколько хочется отпустить себя на волю и устроить из Ховринки персональные охотничьи угодья. Здесь много душ. Гнилых, черных, опустившихся, воняющих падалью и разложением. Я слышу, как они прячутся в стенах, как возятся под полом, напоминая крыс, чувствую, как следят за моими движениями, замечаю краем глаза легкие колебания воздуха то у левого, то у правого плеча. Безумие, гнев, похоть. Такой манящий, будоражащий коктейль. Просто повернуться на едва слышный шепот, просто остановиться на мгновение, просто…

Так.

Закончили.

Я делаю глубокий вдох, потом выдох, сжимаю челюсти до хруста. Тру виски, не сбавляя шага, продолжая подниматься по ступенькам.

«Ты моя-я-а-а-а-а»

И жар опаляет спину, толкается в груди с такой силой, что хочется одновременно рычать и кататься по полу. Простреливает позвоночник электрический разряд.

Еще один глубокий вдох и длинный выдох, еще пять ступенек за спиной и испарина на висках, несмотря на сквозняк.

В задницу послан будь.

Я скалюсь. Делаю еще несколько вдохов и еще несколько шагов, сосредотачиваюсь на том, что действительно важно. Звук – зудящий, надоедливый – все громче и громче.

Меньше минуты и я наконец-то оказываюсь на лестничной площадке пятого этажа, ныряю в проем. Осматриваюсь разочарованно. Здесь пусто, если не брать в расчет следы недавнего пребывания бомжей: сложенные из кирпичей кострища, пустые бутылки и консервные банки, шприцы, какая-то ветошь.

И в дальнем от меня конце, под окном, жужжит и мигает экраном мобильник Игоря.

Вот только… жужжание, которое я слышу, издает не бесполезный теперь кусок пластика.

Оно слишком громкое.

Невероятно громкое.

Я отключаю свой телефон и засовываю в задний карман, иду к смарту бывшего собирателя. Смотрю под ноги, внимательнее, чем до этого. Но снова не вижу крови. Не вижу ничего такого, что заставило бы меня насторожиться: все почти до омерзения стерильно.

Кроме разве что…

Того самого жужжания. Оно странно ровное и монотонное, без перерывов и пауз. Откуда-то сверху.

Поржавевшая, ободранная лестница ведет на крышу главного корпуса. Частички ржавчины опадают к ногам, когда я касаюсь перекладины. Она неприятно шершавая, колючая, кажется ненадежной.

Но это только видимость.

Я помню, как как-то извлекала труп у этой самой лестницы. Мужика повесили то ли обдолбавшиеся наркоши, то ли в конец охреневшие сатанисты. А мужик был хорошим. Сейчас редко такие встречаются: двое детей, золотые руки, честный, надежный, как скала. К Шелестовой в отель попал, потому что до последнего о своих заботился.

Я передергиваю плечами, отгоняя воспоминания, пытаюсь понять, стоит ли мерцать или лучше подняться по очередным ступенькам.

На самом деле, кого только я отсюда не забирала.

Сейчас гул немного тише, чем был у окна. Человек бы не заметил, но тварь внутри меня превосходно различает малейшие оттенки.

Так что же лучше?

Я лезу в карман, выуживаю телефон и быстро отправляю достаточно сумбурный текст Доронину, просто на всякий случай, просто чтобы подстраховаться. Еще раз пробую набрать Зарецкого, но снова натыкаюсь на автоответчик.

А после все-таки крепче обхватываю перекладину и начинаю подъем. Замираю на небольшой площадке возле выхода, прислушиваюсь. Не только к звукам, просто к пространству. Понять что-то сложно: Амбрелла гнилая насквозь, и вычленить из этой мерзости что-то одно, что-то, что отличается, не выходит. Полная каша.

Мерзкая, липкая, грязная.

Сквозь дверь я просачиваюсь и тут же прижимаюсь к ней спиной, ветер здесь сильнее и холоднее. А вот звук из-за его гудения тише.

Жужжание где-то слева, за стенами чердака.

Но прежде чем пойти туда, я осматриваю то, что предо мной. Снова ничего подозрительного не вижу и не чувствую.

Это правда начинает надоедать.

Я отрываюсь от двери, огибаю стену, двигаюсь вдоль под хруст и скрежет собственных костей и мышц, под усиливающиеся с каждым моим шагом жужжание. Похоже, на самом деле, на мух или пчел. И в то же время не похоже. Откуда мухи или пчелы здесь? Осенью?

Я делаю еще несколько шагов, оставляю стену позади и замираю. Застываю истуканом, в первые мгновения не понимая, что делать.

Над тем самым окном, у которого валялся телефон бывшего смотрителя, висит в воздухе сам бывший смотритель. Метра полтора отделяют кончики его ботинок от пола крыши. Он выглядит вполне нормально, без особенной жести, без крови, смотрит прямо на меня, кажется даже, что вполне осмысленно.

Только молчит.

Следит за мной взглядом.

А из него исходит жужжание.

Немного подергиваются пальцы, ерошит мышиного цвета волосы ветер, под глазами мешки и синяки, впалые скулы, заросшие щетиной, бледные обветренные губы. Бывший смотритель одет так же, как был одет, когда в последний раз приходил в «Безнадегу». Все тот же шарф, все то же затасканное пальто, испачканные грязью брюки.

Я делаю осторожный шаг к нему. Потом еще один и еще. Смотрю в глаза.

По-прежнему мало что понимаю.

- Игорь? – зову осторожно. – Что происходит?

- Элисте, - тянет он чужим, странно шелестящим голосом, как будто его рот набит фольгой, как будто в горле трутся друг о друга металлические пластины, а из левой ноздри вылезает на миг и снова исчезает муха.

Твою ж мать…

Я копаюсь в памяти, немного отклоняюсь от этого. Чем или кем бы оно ни было. Хочется понять, в какой именно момент Игорь перестал быть Игорем и зачем…

- Почему ты тут?

Он… оно странно водит челюстью, выдвигает вперед, потом вбок с таким усилием, что на щеках лопается кожа, ползут трещины и морщины, от впалых скул к уголкам губ.

Класс.

- Элисте, - снова повторяет оно своим металлическим голосом, и что-то вываливается из темного провала рта на крышу. Что-то отвратительно багровое. Из треснувшей кожи течет темная-темная кровь, скатываясь под шарф и на шарф, оставляя неровные дорожки, как знаки отличия.

Блеск. Хотела, Громова, крови, получай.

- Кто ты?

- Не надо было тебе сюда приходить, - скрипит оно.

- Я уже это поняла, спасибо. Скажи мне что-то, чего я не знаю, - развожу руками. – Игорь мертв, а вместо него ты. Кто ты?

- Много вопросов, собирательница.

- Не могу отказать себе в удовольствии, - киваю, все еще копаясь в памяти. Не понимаю, почему иной напротив ничего не делает. - Что ты за бес? Или ты демон? Зачем тебе Игорь?

- А тебе зачем?

Ну круто. Вот и поговорили.

Я нервничаю, потому что не понимаю, что происходит. От создания, зависшего в воздухе, веет адом так сильно, как будто он только что поднялся из преисподней. Ад сочится из каждой его поры, из одежды, из кожи, он в словах и этих судорожных подергиваниях пальцев. И он похож на… на то, чего я уже касалась, на то, что было оставлено вместо душ в мертвых ведьмах. И я не хочу снова касаться этого.

Тварь в воздухе не порождение ада, она порождение чего-то другого, чего-то более темного и старого. Но что может быть древнее, старше?

- Чего ты хочешь?

- Забрать то, что принадлежит нам. То, чего вы нас лишили. И следующей будешь ты.

- Мне все стало предельно понятно, - киваю с дебильным видом. Я хочу его разозлить, я хочу, чтобы он показал себя, продемонстрировал то, что таится под запахом смрада и тлена. Понять бы еще как. Кажется, что мои попытки забавляют… это. А еще я не понимаю, чего он ждет. Почему продолжает со мной говорить, почему не нападает, хотя давно бы уже мог. Жужжание в теле, кажется, стало немного громче. – Вот только… в этом мире тебе не принадлежит ничего.

- Тут все наше, - тянет тварь, снова двигая челюстью словно она на шарнирах, словно он не знает, как ей пользоваться. Еще один скользкий, блестящий сгусток вываливается изо рта на крышу, новые трещины ползут по лицу и шее. Он вытягивает голову, подаваясь ко мне, и на миг я вижу черные, вздувшиеся вены. В волосах цвета мышиной шерсти что-то шевелится, что-то белое. – Мы спали. Но они нас разбудили, и мы пришли забрать свое.

- Я не твое.

- Наше. Ты наше. Очень долго и очень давно. Тебя отдали нам, через тлеющие угли и собственную грязь. Кто не его, тот наш.

Он поворачивает голову сначала направо, потом налево, и моя собственная взрывается болью. Обжигающей и горячей, как кипяток, как те самые угли, о которых он говорит.

Взрывается с такой силой, что я сгибаюсь пополам, скулю, зажмурившись и зарываясь пальцами в собственные волосы.

Вот почему он не нападал. Он крошил то, что навесил на меня Зарецкий.

- Я нейтральная, - шиплю, собирая себя по кускам. Перед глазами все плывет, мир качается и штормит, хочется рычать и рвать.

Металлический лязг в горле того, что раньше было Игорем, нарастает, еще громче становится жужжание, и я вижу, как что-то ползает под бледной, тонкой кожей, обтянувшей череп. Он теперь не похож на бывшего собирателя. Угадываются общие черты. Скулы вваливаются внутрь, заостряется подбородок, падают на землю волосы, открывая язвы на черепе.

В один миг, просто в один миг.

Черт!

Мне однозначно пора сваливать. Вот только….

Под всем этим, под жужжанием, адом и прочей хренью, я чувствую биение души бывшего смотрителя. Слабое, но оно есть. И я не могу просто на него задвинуть.

Вот только чтобы достать бывшего смотрителя, мне придется коснуться этого, и касаться достаточно долго.

Да что ж везет-то как утопленнику?

- Нейтральных нет. И никогда не было. Все вы чьи-то, и ты – наша, - лязгает своим гадким голосом тварь и давит все сильнее и сильнее.

Я не сопротивляюсь, я думаю, что мне делать. Пытаюсь найти выход. Опускаюсь на пол, на холодный, серый бетон.

Почему душа Игоря все еще жива? Почему он ее не сожрал полностью? Здесь что-то есть… Что-то…

- Считай как хочешь, - тяну, прикидывая варианты.

Вариантов на самом деле немного, и я не уверена, что хоть один из них гарантирует мне развитие событий в мою пользу.

«В этом мире все ужасно зыбко.

В общем, я хочу быть рыбкой».

Я чувствую, как чужой ад отрывает от меня по кусочку, натягивает и отпускает, натягивает и отпускает мою суть. Собака злится и скалится, крутится на месте, клацает зубами в попытках достать того, кто посмел ее дразнить. На короткий миг становится даже обидно из-за того, что у нее не особенно получается. Я морщусь и кривлюсь, позволяю всхлипу прорваться наружу, крепче обхватываю голову. И давлю в себе желание сопротивляться, усмиряю собственный ад.

На самом деле боль чудовищная, и без того ослабленное тело раздирает на части. Сердце бьется так часто, что я ощущаю его в горле, горят огнем легкие, натянуты все связки.

Грязный прием.

Оно видит и чувствует мою боль, а поэтому опускается немного ниже, чем больше давит, тем ниже опускается, в стеклянных, мертвых глазах что-то очень похожее на удовлетворение. Полагаю, чтобы меня добить, как и собирателю, мудаку придется до меня дотронутся.

- Ты сама пришла, - лязгает оно, ставя мне в вину посещение Ховринки. И это бесит на самом деле, потому что засранец прав.

- Ну лоханулась, с кем не бывает? – скрежещу в ответ. Его лицо теперь полностью в трещинах, трещины на руках и шее, гул, исходящий от урода, тоже громче. Еще бы ему не быть громким…

Я смотрю на пол под его ногами и вижу там волосы, в них все еще что-то копошится, сгустков бурой дряни тоже прибавилось.

- Собирательница, ты такая…

Какая я там, я больше не слушаю, пусть лязгает себе на здоровьице в молоко, у меня другая задача, и Ховринка должна мне помочь с ее решением.

Мне нужна какая-нибудь душа. Чем хуже, тем лучше, чем старше, тем прекраснее. Мне нужно ее сожрать. Сожрать, чтобы было достаточно сил, чтобы не сожрать потом душу Игоря. Какой-нибудь псих вполне подойдет.

Я отпускаю свой ад, бросаю его вниз сквозь пол, заставляю рыскать по этажам, в коридорах и в стенах, не лестничных площадках, в комнатах. В Амбрелле много мертвых, но на удивление мало тех, кого можно сожрать и не мучиться потом несварением из-за угрызений совести.

Я ищу.

Перебираю души, как блюда на шведском столе, и тошнит от самой себя. Этот мир – голодное чудовище. И я часть того, что его таким делает. Факт.

Дети, старики, бомжи, даже несколько запертых в Ховринке собак и кошек, но ничего из того, что действительно нужно. А времени мало.

Я крадусь вдоль стен, струюсь по полу, заглядываю в шахты и под лестницы, прислушиваюсь к шевелению и копошению под полом. Моя сила скользит по пустому, холодному зданию, в северное, южное, западное крыло, спускается в подвал. Максимально быстро, так быстро, как только может бегать адский пес.

Я не вижу самого здания и призраков, вижу, скорее, очертания комнат, как на плане, и светящиеся точки, разбросанные по нему. Кто-то горит ярче, кто-то глуше, кто-то едва тлеет. Но они не то, не то, что мне нужно. И я подгоняю сама себя.

Идеальный вариант нахожу именно в подвале южного крыла. Возле разрисованной сатанинской символикой стены, возле огрызков свечей, на полу, в куче тряпья.

Фигура в черном балахоне, все еще на коленях перед символами, знаками и ничего не значащими рисунками, все еще произносит слова, на которые никто не ответит.

Он действительно идеальный. От него фонит и тащит так, что я нормальная не успеваю даже подумать, а разрозненные ленты ада уже сплетаются в пса, стягиваются из гулких помещений Ховринки в подвал, сжимаются, становятся плотнее.

Миг.

И огромная гончая – я, это все еще я – бросается на душу, рвет ее на куски и заглатывает. Запах гнили во рту у меня реальной, в горле будто комок желчи, слизи и еще черт знает какой дряни, но по вискам долбит уже не так сильно, не так сильно звенят и гудят мышцы, нет перед глазами мерзкого мельтешения черных мушек.

Только потрескавшаяся рожа того, кто раньше был Игорем, только запах разложения и гниющего мяса.

Я пропустила момент, когда он оказался настолько близко.

- Что ты сделала? – лязгает тварь.

- А ты проверь, - рявкаю и первой хватаю чудовище, впиваюсь пальцами в руку, другой рукой в шею.

У меня очень мало времени. Помоги мне, Самаэль.

Я проваливаюсь тут же. В вязкое, тягучее зловоние, в грязь и гнусь настолько древнюю, что она скрипит песком времени на зубах.

Я никогда такого не чувствовала и не видела, оно, чем бы оно ни было, зовет все гадкое и темное во мне с такой силой, с какой никогда не звала даже брешь. Мне хочется убивать. Мне хочется крови и боли. Такое чувство, что это сосуд со всем отстоем человечества. Ящик Пандоры и тот, пожалуй, не настолько пропитался гнилью, как эта тварь.

Тут все: страх, гнев, гордыня, похоть, алчность, жестокость.

И где-то тут, среди всего этого, Игорь.

Я не вижу, я вообще ничего тут не вижу, даже бездна не бывает такой темной, но чувствую. И… решаю не сопротивляться. Это как болото. Чем больше дергаешься, тем больше засасывает. Я просто отпускаю себя, позволяю себе почувствовать все то, что не позволяла раньше. И выедающий внутренности голод по чужой жизни, все обиды: на совет, на Него, на Самаэля, на себя и на Доронина, на души, что каждый день отгрызают от меня куски меня самой, те жалкие капли человеческого, что еще остались.

Я ненавижу того мальчишку, которого забрала первым, бесконечное множество лет назад. За каким хером его понесло на долбанный орех, за каким хером он свалился оттуда и сломал свою глупую шею? За каким хером надо было подкладывать мне такую свинью?

Я снова ощущаю себя той ничего не соображающей девочкой, которую почти швырнуло на колени к телу Пашки нечто непонятное, нечто огромное и темное. Швырнуло и вылезло наружу. Клыкастая тварь, сожравшая ребенка в один миг.

Это бесит.

Пашка бесит. И я его достану.

Сладкий запах души забивает ноздри, горло. Скручивает болезненно-тугим узлом голода кишки. Но тут не только душа. Здесь огромные, жирные мухи повсюду. Серо-черные волосатые тела, красно-коричневые глаза, тонкие лапы. Они везде. Садятся на морду, лезут в глаза и уши, кусают. Ползают по мне, по всему телу, облепляют тут же, жужжат. Их тысячи, миллионы. Внизу целое море бело-желтых личинок. Эти твари тоже кусаются, превращаются в липкую гнойную жижу под моими лапами со слишком громким хлюпом.

Двигаться сложно. Гнойная дрянь, которую оставляют после себя личинки, очень липкая. Я вязну в ней, она тянет вниз, цепляется за шерсть.

Под этой жижей, под личинками и мухами, еще что-то есть. Оно дышит и немного вибрирует. Оно тоже голодное.

И уже начало пировать, а значит, мне достанется меньше.

Я двигаюсь быстрее, иду на запах. На сладкий запах страдающей души. Страдания – это хорошо, они очищают. Боль и страх тоже очищают.

Чем больше душа боялась при жизни, чем больше страдала, чем больше боли испытала, тем она насыщеннее, даже если не особенно сильна.

Этот был трусливым при жизни, слабым, часто слишком осторожным, волновался за свою шкуру.

Не помогло.

Все равно попался. И теперь барахтается, как муха в молоке.

А это, то, что правит здесь, отрывает от него по кусочку и пожирает, смакуя каждый миг, потому что гораздо голоднее меня.

Я двигаюсь на запах, двигаюсь на чувство страха и серый оттенок света души. Страх пахнет перцем, боль – уксусом. Это сладкие дразнящие запахи. И даже мухи мне не помеха, хотя они жалят и лезут, пытаются забраться в пасть.

Они тоже голодные, как и их хозяин.

Это… сопротивляется: давит, отталкивает, пробует избавиться, дергает за загривок и хвост, кусает моими старыми страхами, дергает моей старой болью. Но там душа, душа того мерзкого мальчишки, там, дальше, и я иду к ней, заберу его душу, как уже делала когда-то, потому что, если адский пес взял след, его можно только убить. Убить меня у этой твари не хватит силенок. Не сейчас.

Сознание странно и резко переключается между мной-собакой и мной-человеком, как будто кто-то бездумно щелкает кнопками на пульте. Я теряю в скорости из-за этого, двигаюсь медленнее, чем могла бы, потому что мне требуется какое-то время на осмысление каждый раз, с каждым новым нажатием долбанной кнопки.

Это тоже это… Это оно делает.

Но я бегу, все еще бегу.

Запах все ближе, все слаще. Страдания души такие вкусные, что я замираю на миг, а потом снова ускоряюсь. Нельзя медлить или мне совсем ничего не останется, ни кусочка, ни намека.

Чем ближе я подхожу, тем больше мух, тем яростнее и темнее то, что под ними. Древнее, живое, зловонное, вместилище всех пороков человеческих.

Еще несколько рывков и я наконец-то вижу душу, она облеплена мухами так плотно, что из-за них ничего не видно, только серо-сизые мелкие крошки на черном полотне, как частички пыли. Это остатки души, крошки хлеба, падающие под царский стол. Душа на расстоянии броска от меня. И я почти готова сделать этот бросок, когда меня за загривок тянет с такой силой, что я валюсь на спину, почти купаюсь в раздавленных внутренностях скользких личинок, моя морда в черной, густой жиже. И эта жижа толкается мне в пасть, не просто пробует просочиться, именно толкается, пробует разжать стиснутые челюсти.

Нет.

Я вздергиваю себя вверх, рычу, скребу лапами и все-таки бросаюсь вперед, хватаю душу, вонзаясь зубами в податливое нутро, и тащу нас наверх. Надо выбраться отсюда, все остальное потом. В ушах гул разбуженного, разозленного роя, низкий, вибрирующий. Этот рой врезается мне в бок, бьет по морде, тащит душу на себя, тянет, пробует вырвать из пасти.

Но я сильнее, я больше и я, однозначно, злее.

Выбираться отсюда гораздо труднее, чем было погружаться, чем было даже искать мальчишку. Тянет, давит и оглушает со всех сторон. Мой собственный страх. Он бьет по нервам, он застилает глаза пламенем. Я боюсь огня. Я очень боюсь жадных, жарких красно-рыжих языков пламени, а оно уже искрит на моей шерсти, щекочет лапы и кончик хвоста, забивает запахом горящего дерева нос.

На миг, на краткий миг я почти готова выпустить свою добычу из пасти, бросить ее здесь и свалить, но следующий толчок вбок приводит в чувства. И я тащу нас обоих наверх. Выныриваю, дышу. Открываю глаза, сажая пса на поводок. Недовольного, рычащего и изрядно потрепанного пса.

В руке едва заметная, едва различимая на сером бетоне нога смотрителя, он мерцает, смотрит в небо широко открытыми глазами, не издает ни звука и не двигается. Кажется, что ничего не понимает. Игорь очень тусклый, слишком слабый, слишком много вытащил из него… этот. Кстати, о…

Я поворачиваю голову и натыкаюсь взглядом на… это, оно прямо передо мной все в той же склоненной позе, и я все еще сжимаю свободной рукой тонкую шею. Я одергиваю пальцы, желание вытереть их об одежду размером с луну. Но я позволяю себе лишь поморщиться.

- Вот теперь ты лоханулся, - цежу по слогам. Чувствую какую-то странную вибрацию.

И он отшатывается от меня. Отшатывается неловко и неумело, весь дергается, руки, в первые минуты нашей встречи лишь едва подрагивающие, теперь трясет, его всего трясет, из прорывов и трещин на коже вылезают мухи, лезут из ушей личинки, валятся на пол. Тварь корежит и корчит, он не может ничего сказать, он не может двигать челюстью, чужое тело не слушается того, кто им завладел, чужое тело теперь для него – вес, который он не может поднять, просто пустой, бесполезный мешок костей. В нем нет больше энергии, которая его подпитывала. Батарейку вытащила я.

И снова эта вибрация…

- Элисте, – лязгает тварь с воем и скрежетом, с диким непонятным стуком.

- Ты так и не представился, - я бросаю короткий взгляд на душу бывшего смотрителя, с трудом сдерживаюсь от громкого мата. Он уже ничего не сможет рассказать, он уже не сможет ответить ни на один мой вопрос, просто потому что уходит.

- Нам не нужно представляться, мы…

Я показываю демону, или кто он там есть, средний палец, обрывая на полуслове, и поворачиваюсь к бывшему смотрителю.

- Извини, что опоздала, - качаю головой, - я достану его.

- Первенец, - кивает Игорь, - медный… - пробует показать на что-то, но может оторвать от бетона лишь кисть, успевает оторвать лишь кисть.

И после почти мгновенно растворяется. А я еще какое-то время смотрю на то место, где он только что был. Хорошо, на самом деле, что ушел, что не стал заложником Ховринки. Это единственное, что хоть как-то радует. Все остальное бесит. Очень. Бесит.

Я возвращаю взгляд к… телу Игоря, поднимаюсь рывком на ноги. Оно слабо теперь, я тоже слаба, но еще зла. Делаю к нему шаг, потом еще один.

Снова нечто скрежещет и лязгает в горле мертвого тела, вокруг слишком много мух. Что-то хлюпает едва слышно, когда я делаю еще один шаг.

Личинка… как и у него внутри. Чертова мерзкая личинка.

- Кто ты, мать твою, такой?

- Ты знаешь, знаешь лучше многих, - он стоит какое-то время неподвижно, а потом тело Игоря начинает дрожать, трястись так сильно, что он почти подпрыгивает на месте. Кожа темнеет и скукоживается, морщится, собирается уродливыми складками на лбу и щеках. Большими, жирными складками.

Тварь задирает голову к небу и разжимает челюсти.

Первые мгновения я не вижу почти ничего кроме мух, вырывающихся из его рта. Из-за роя не видно неба, кажется, что нет ни одного просвета. Можно разглядеть только начавшее сдуваться тело бывшего смотрителя. Руки, ноги, туловище, даже голова. Все будто скукоживается, сжимается, кажется, что целую вечность, хотя проходит лишь несколько мгновений. Мухи вьются, сбиваются в кучу, кружат вокруг: вверху, внизу, со всех сторон. Гул все громче и громче, кажется, что все злее и злее.

А я смотрю на тело. Не могу перестать.

Вижу, как рой начинает иссякать. Черный жужжащий поток становится все меньше и меньше, раздувающиеся до этого щеки на сморщенном, испещренным теперь трещинами, окровавленном лице, опадают вваливаются внутрь.

А потом раздается треск, громкий, почему-то влажный крак.

В следующий миг тело Игоря, словно пустой мешок разорванный на двое, падает на пол, выплескивает к моим ногам внутренности и личинок. Кровь заполняет трещины и выбоины крыши, брызгает на мою обувь и джинсы. В этом месиве получается различить лишь съежившееся, будто сгнившее или наполовину съеденное, сердце и кишки. Остальное – трудноопределимо, просто плоть, куски мяса. Сердце лежит у моей левой ноги.

И жужжание сейчас настолько громкое, что мне хочется зажать уши руками, но я не шевелюсь. Рассматриваю то, что осталось от тела бывшего смотрителя, не могу перестать.

- Элисте! – доносится крик снизу, выдергивая из оцепенения. Громкий крик. И только с этим криком я полностью возвращаюсь в реальность, смотрю на уплотняющийся, собирающийся в подобие человеческой фигуры рой перед собой, осознаю ветер и другие звуки, с трудом пробивающиеся сквозь жужжание. Понимаю, что в заднем кармане джинсов вибрирует телефон, слышу топот ног по лестницам пустого здания, а еще понимаю, что я на самом краю крыши. Что чертов рой вокруг меня все еще слишком плотный. А фигура все яснее и яснее, все больше напоминает человеческое тело.

Меня толкает в спину, прямо в это, вниз. И я не успеваю ничего сделать.

Мерцать поздно. Мне не от чего оттолкнуться.

- Будет больно, - успеваю я услышать прежде, чем рой чертовых мух и ветер поглотят все звуки.

Урод оказался прав.

Мне действительно было больно.