Бар "Безнадега"

Глава 19

Элисте Громова

От поцелуя отдает безнадегой, Зарецкий целует с каким-то отчаяньем, жестко, сминает мои губы, врывается языком в рот, царапает зубами и колючей щетиной. Его руки на мне сжимают все крепче, все сильнее, практически до синяков, он натягивает ткань моей майки на спине, он втискивает меня в себя.

И мне сносит голову от его запаха, от движений, от того, что между нами. Оно огромное, оно пульсирует, колется разрядами прямо под кожу, ядом безумия струится по венам, наполняет до краев, до черных мушек перед глазами.

Поцелуй бесконечный. Горько-сладкий и отчаянный.

Кажется, что я все-таки сломала Зарецкого. Кажется, что он все-таки сломал меня. Снова, если тому, что я вспомнила, можно верить.

Я отстраняюсь с усилием, отдираю себя от него, всматриваюсь в лицо, в распахнутые за спиной крылья. Шесть. Шесть черных, как пепел ада, крыльев. Одна пара, чтобы закрывать лицо, потому что серафим не может видеть Его лика, потому что лик серафима не должны видеть случайные люди. Вторая пара, чтобы укрывать ноги, серафим не должен ступать по оскверненной земле, по земле, напитанной грехами и пороками. Третья пара, чтобы поднимать его в небо. Когда-то эти крылья были кипенно-белыми, когда-то в прошлой жизни, как во сне, Аарон был просто Аароном, не падшим, но Десницей, и его поцелуи таили в себе горящие угли.

Теперь все не так.

- Ты так смотришь, - его голос шершавый и колючий, как и его щетина, взгляд напряженный, а руки по-прежнему сжимают так, что каждый мой следующий выдох касается жестких губ.

- Думаю, о том, как сильно ты изменился, о силе твоих крыльев, о том, что мне жаль, что все… через задницу. Тогда и сейчас. О том, в какой ярости ты был, когда пал.

- Они забрали у меня последний свет, Эли, - драно выдыхает Шелкопряд. – Ярость – не то слово, - качает он головой и мерцает вместе со мной без предупреждения.

Через миг я снова у Зарецкого, сижу на столе в кухне, смотрю, как он разливает вино по бокалам, снова возвращается ко мне. Выражение лица непонятное, как будто ему слишком многое не дает покоя и он никак не может понять, с чего же начать.

Сегодня с утра я ощущала примерно то же.

- Теперь ты смотришь «так», - произношу тихо, делая глоток. Отмечаю цветочный аромат лишь краем сознания, слежу за Аароном. Он вклинивается между моих ног, притягивает к самому краю, сжимает пальцами мои запястья. В его действиях и движениях, длинных пальцах и сжатых губах страсть и желание лишь отголосок чего-то другого. И это другое одновременно пугает меня до чертиков и тянет магнитом, пузырьками шампанского лопается внутри.

- Трав… Ты приняла крещение? Раз ты здесь, раз стала собирателем, ты приняла крещение?

- В конечном итоге, - киваю. – За несколько часов до… до костра. Не думала, что это поможет или что-то исправит, - мой следующий глоток вина гораздо больше предыдущего. Вообще надраться так, чтобы ни о чем не думать, тянет сегодня с самого утра, - просто хотела, чтобы они ушли, чтобы оставили меня наконец-то в покое. И этот их пастырь…

Я передергиваю плечами, смотрю в окно, таращусь на темный лес.

- Эли? – ладони и пальцы Аарона поднимаются выше. От моих запястий к локтям и предплечьям, потом снова опускаются к запястьям. Эти поглаживания расслабляют и туманят разум лучше вина.

- Он все зудел и зудел, без остановки, без перерыва, приходил каждый день и читал свои молитвы, пока сраная инквизиция… делала то, что делала. Потрясающая выдержка была у мужика. Сейчас я даже готова ей восхититься. Восхититься им. Удивительный фанатик.

- Я тоже был фанатиком, - усмехается невесело Зарецкий.

- Нет, - я поворачиваюсь к нему так резко, что на глаза падают волосы и приходится их смахивать. Движение выходит каким-то нервным. – Солдатом, Аарон. Ты был солдатом. Приказы не обсуждаются и не подвергаются сомнению.

Меня удивляет то, что он все еще не понимает спустя столько лет, несмотря на все, через что прошел, несмотря на все, что с ним произошло.

- И поэтому пал, поэтому не пришел к тебе, когда нужен был больше всего, - он кривится, сжимает челюсти и прислоняется своим лбом к моему. В глазах боль. Зарецкий жрет себя. В нем это есть – привычка ковыряться в собственных ранах, растравливать, мучить. Повышенная ответственность – беспощадная сука. Аарон никак не может расслабиться, и я ему сейчас ни хрена не помогаю.

- Ты звала? Ждала? – хрипит он.

Вопрос оглушает и забирает весь воздух из легких. В горле и рту сухо. Мне очень хочется соврать. Мне надо ему соврать, поэтому…

- Нет.

Несколько мгновений между нами только дыхание.

- Врешь, - тянет он приглушенно, с едва слышным стоном. – Ты врешь, Эли.

Аарон отстраняется резко, запускает руки в собственные волосы, мечется по кухне, швыряет в стену бокал с вином, рычит зверем. Стекло звенит, разлетается по всей кухне. Дрожит вокруг воздух, болезненными толчками выплескивается, продирается наружу ад падшего.

Черт!

Я не знаю, что делать, не понимаю, что ему сказать, нужно ли вообще что-то говорить. А потом с гулким краком меня накрывает осознание. Пугающее по своей сути до усрачки…

И хочется орать, потому что я не представляю, что будет, когда хозяин «Безнадеги» все вспомнит, если он сейчас реагирует так. Но чем больше я за ним наблюдаю, тем отчетливее понимаю, что мне нужно что-то сделать, что-то сказать, чтобы, когда он вспомнит, он действительно не отправился топить мир в крови, не сделал что-то, из-за чего возненавидит себя еще больше. Что угодно сделать или сказать. Но я не знаю, что…

А Зарецкий все еще мечется, взгляд болезненный, опять дрожат за спиной начавшие проявляться крылья. Он впечатывает кулаки в столешницу возле раковины, и по камню ползут трещины. Потом еще раз и еще. Снова.

Он бьет с одуряющей силой, с яростью. Не издает ни звука, просто бьет. Летят осколки в стороны, трещат и хрустят. Аарон дышит, как загнанный зверь, его ад все плотнее и плотнее с каждым следующим ударом, злость все больше.

По пальцам струится кровь, костяшки сбиты до мяса, на висках пот. Его кровь цвета черненого серебра, не как у человека. Удары сыплются градом.

Я жду, не двигаюсь, даже не дышу. Стараюсь найти выход. Мне сложно, невероятно сложно собраться с мыслями. Я не Мара, я не знаю, что делать в таких ситуациях. Чаще всего я игнорирую такое… дерьмо, отворачиваюсь от него, потому что мне все равно. Но Аарон не «чаще всего» и мне не все равно.

Через вечность и раскуроченную к чертям столешницу падший опускает наконец-то измазанные в крови руки, рычит глухо и бессильно и сползает на пол, смотрит на меня так, что я готова материться и сама идти убивать.

Я слетаю со стола в один миг, застываю перед ним, не решаясь прикоснуться, давлю в себе беспокойство, нервозность, панику.

- Ты ждала меня… - выталкивает падший из себя.

- Аарон, - голос как будто не мой, во рту сухо, а тело бьет дрожь, - я… Я действительно звала, я ждала, я любила тебя. А еще… Где-то глубоко, где-то в самом далеком уголке сознания, задавленного страхом, болью, холодом и усталостью, я злилась на тебя, проклинала, даже ненавидела.

И ад Зарецкого вырывается на волю полностью, ревет вокруг, круша то, что еще можно крушить. Мерцает и гаснет свет, звенит оконное стекло, сходят с ума часы на микроволновке, что-то разбивается сбоку, трещит дерево. В глазах Аарона ад.

- Но мне плевать, слышишь? – я не приближаюсь и не касаюсь, мне надо, чтобы он меня услышал. - Мне плевать, по большому счету. Теперь все равно на то, что произошло тогда. Я не виню тебя, не ненавижу, не боюсь. И тогда не винила. Я здесь с тобой.

- Лис.

- И… это не секс, не желание пощекотать нервы, не один из моих дебильных поступков и… не гештальт совершенно точно… я…

Он подается ко мне, не давая договорить, его будто сметает. Обхватывает мои ноги, стоя на коленях, утыкается горячим лбом в живот. Меня шатает, качает из-за силы, разлитой в воздухе, штормит от того, что я чувствую, от того, что слышу в низком голосе и движениях.

Зарецкий на коленях – это трэш, это взрывает мне мозг своей неправильностью, болью.

- Прости меня, Лис.

Хочется ему врезать, встряхнуть, потому что кажется, что он меня так и не услышал, но сделать я ничего не успеваю.

- Я был… Он призвал меня, и…

- Мне все равно, - перебиваю Зарецкого, повышаю голос, зарываюсь пальцами в волосы. - Я знаю, что, если бы ты мог слышать, если бы ты знал, ты бы пришел, - качаю головой. Дыхание падшего жжет через ткань.

- Прости меня, Лис.

Мне приходится наступить себе на горло, задавить рычание, зародившееся в груди, сцепить зубы и успокоить собственный ад.

Я разжимаю его руки, чтобы иметь возможность двигаться, толкаю Аарона в грудь, заставляя сесть, сама сажусь сверху.

Мы с этим потом разберемся. Я заставлю его понять, я, мать его, вобью это в его пустую, упрямую голову.

- Прощаю. Тысячу раз прощаю и прощу еще столько же и больше, если потребуется, – я целую коротко. И этот поцелуй горчит не меньше, чем тот, что был на крыше. – Только услышь меня, пожалуйста.

- Я слышу, - кивает заторможено Аарон, как будто ему только что надавали по морде. Растерянный, сбитый с толку, все еще горький.

- Отлично.

Наверное, можно выдохнуть. На сегодня, кажется, буря миновала, и вроде бы все живы. Ад падшего потихоньку заползает на место, теряют краски крылья, снова становясь сначала прозрачными, а после – лишь туманом, больше не колотит ни его, ни меня, даже дышать можно. Руки Зарецкого снова обвиваются вокруг талии, он трется о мою шею носом, вызывая мурашки на коже, гладит спину.

- Я люблю тебя, Лис, - шепчет шершаво, так, как умеет только он.

А у меня сердце в горле колотится, воздух, только появившийся, опять куда-то исчезает, меня в очередной раз за этот день протаскивает животом по битому стеклу.

Черт…

Мне снова охренительно страшно и сладко, и со мной явно что-то не так.

- Это не честно, Аарон, - улыбаюсь, качая головой. – Это эмоциональный шантаж.

Он смеется, коротко и отрывисто.

- Можешь не отвечать, - улыбается падший, я чувствую эту улыбку кожей. – Мне просто нужно было сказать. Я хочу, чтобы ты знала.

- Чудовище, - шепчу и снова целую. Целую вместо ответных слов, целую, потому что пока могу только так. Сплетаю свой язык с его и снова дрожу, умираю, исчезаю. Слишком остро, слишком сильно для дурной собирательницы. Слишком сладко. И так охренительно, что кружится голова.

Мой падший, мой серафим…

Мы сидим вот так на полу, среди осколков столешницы, бокалов, посуды и ящиков, в темноте, еще какое-то время. Зарецкий больше ничего не говорит, просто водит руками по моей спине и плечам, дышит в шею, иногда касаясь губами. У него мурашки на коже из-за моих прикосновений, жесткие волосы щекочут кончики пальцев.

И мне не хочется ничего решать и ни о чем думать, я впитываю в себя его движения, запах порока, тепло тела и звук дыхания. Мне просто хорошо и так расслабленно, что даже моргать лень. Я хочу сохранить эти мгновения, запомнить их, спрятать и никому не показывать.

- Что? – спрашиваю тихо, когда вдруг замечаю внимательный взгляд Зарецкого, направленный на меня, перестаю ощущать выдохи кожей.

- Ничего, - качает хозяин «Безнадеги» головой.

- Аарон, - не собираюсь сдаваться.

Падший прикрывает на миг глаза, будто собираясь с мыслями, а потом все-таки сдается:

- Я все еще злюсь. Он наказал меня через тебя, Лис. Он… убил тебя, чтобы наказать меня, а когда я не захотел смириться и принять, когда позволил всему тому, что копилось во мне, наконец вырваться наружу, сверг. И отдал тебя Сэму, даже несмотря на то, что после крещения ты должна была «родиться духовно».

- Чтобы родиться духовно, Аарон, мне надо было верить, надо было искренне хотеть этого. Я же хотела, чтобы все закончилось. На костре, сгорая, я ненавидела и проклинала. Какое очищение? О чем ты? Меня наказывали и убивали люди, в их руках были факелы, они сложили костер. Я спрашивала тебя тогда и спрошу сейчас: неужели ты думаешь, что Он правда жаждет крови, неужели ты думаешь, что Он настолько жесток?

- Ты урок… - качает Аарон головой. – Да, я думаю, что он жесток. Ты сама сказала, что была прощена за любовь ко мне.

- Это все… треп, Аарон. Бесполезные рассуждения, - пожимаю я плечами. – Он же отдал меня Сэму, Он же позволил родиться заново. Об этом можно говорить до бесконечности, это… как теории Канта… хождение по кругу в поисках ненужных, по сути, ответов.

- Ты не злишься? – в его глазах удивление и непонимание.

- Злюсь. Но это все равно что злиться на кирпич, свалившийся на голову, на застрявший лифт, на дождь. Я жива, я здесь, и ты со мной. Будь я человеком, каковы шансы на встречу? Вообще на все? На то, что я вытянула бы все это? Вытянула бы тебя рядом с собой? Вспомни Бэмби…

- Ты вторая за последние несколько дней, кто говорит мне нечто подобное, - усмехается падший. - Пойдем спать, Лис, - гибко поднимается бывший серафим на ноги, хрустя осколками и крошкой под ногами. – День обещает быть долгим, - он не дожидается моего ответа, просто подхватывает под задницу, заставляя плотнее обхватить талию и шею, и выходит из кухни в гостиную.

Я жмурюсь, потому что свет в комнате слишком яркий, а когда все-таки открываю глаза, невольно разжимаю ноги и оглядываюсь, сползая вниз по сильному телу.

Бумаги.

Целый ворох бумаг и фотографий, открытый ноут, брошенный телефон. Зарецкий говорил, что это добралось до собирателя, поэтому он сорвался…

- Я был вчера у Игоря в квартире, заходил к Доронину, - поясняет Аарон, неохотно выпуская меня из рук. – Комната Озеровой, как алтарь, - качает головой падший, а я склоняюсь над диваном. Фотография, очевидно, Алины сама прыгает в руки.

Она улыбается, лет семь, не больше. Два хвостика, шорты ниже колена и майка с мультяшным зайцем, в руках держит кепку. Открытая и счастливая девочка, стоит возле палатки, чуть сбоку горит костер и торчит открытый багажник машины. Похожа, скорее, на Катю, чем на отца.

- Ты знала ее мать?

- Не близко, - качаю головой. – Собиратели не особенно стремятся к общению между собой. И вообще… к общению с кем бы то ни было. Слишком устаешь от людей, от того, что видишь, чтобы хотелось просто… потрепаться. Но слухи ходили. Знаю, что она танцевала в каком-то клубе, чтобы свести концы с концами, потому что на ставку в пятнадцать тысяч не особенно проживешь, забирала жертв автомобильных аварий и сменила несколько смотрителей прежде, чем встретила Игоря, - я бросаю фотографию назад, скольжу взглядом по вороху бумаг.

- Почему?

- М-м-м, непростой характер, - пожимаю плечами. – Не любила подчиняться правилам, все время опаздывала к телам, пыталась лезть к семьям тех, кого забирала. Ну… типа утешить, по факту только хуже делала…

- Вы не вмешиваетесь.

- Да, мы не вмешиваемся. Именно потому, что, как правило, делаем хуже, - киваю. - А Катя… Ей тяжело давалось собирательство, она поздно стала такой, - машу рукой. – Лет в двадцать примерно, никак не могла смириться. Иногда я думаю, что детям все-таки с этим проще, психика еще достаточно гибкая, чтобы согнуться, но не сломаться.

- Катя сломалась?

- В конечном итоге, - киваю, рассматривая теперь клочок бумаги со смутно знакомыми символами. – После родов. Она не хотела рожать, об этом все знали, панически боялась.

- Почему? – Аарон замирает за моей спиной, прижимает к себе, обхватывая талию, пока я верчу в руках исписанный убористым, танцующим почерком клочок бумаги.

- Много было причин: не хотела, чтобы Алина стала такой, как она, боялась ответственности, боялась, что однажды придется забрать собственную дочь. А Игорь слишком старался. Киндер, кюхе, кирхе – его девиз по жизни.

- В каком смысле?

- До встречи с ним Катя вела достаточно беспорядочную жизнь: клубы, алкоголь, иногда случайный секс, гонки и экстрим. Все собиратели адреналиновые наркоманы – своеобразный способ почувствовать хоть что-нибудь. Игорь заставил ее бросить все это, заставил вернуться к учебе, слишком подавил… Роды были тяжелыми и долгими, а после них она сорвалась, депрессия усилилась. И собирательница в конце концов шагнула в брешь.

Пальцы Зарецкого на моей талии отчего-то напрягаются, я вижу, как проступают вены на руках, чувствую, как каменеет вдруг сильное тело. И радуюсь тому, что он переключился с прошлого на Озеровых и тварь, шляющуюся по городу. Только не радуюсь снова изменившемуся настроению.

- Аарон?

- Ты когда-нибудь думала о том, чтобы уступить бреши?

Я вздыхаю. Молчу несколько секунд, подбирая слова, пытаясь понять, как объяснить.

- Все собиратели думают об этом так или иначе, - снова пожимаю плечами в итоге. – Чем сильнее собака, тем громче зов. Брешь зовет домой. Но… всерьез я никогда не рефлексировала на этот счет, никогда не хотела уходить вот так.

Падший выдыхает шумно и протяжно, тоже хранит молчание какое-то время.

- Что? – немного склоняю я голову набок, все еще сжимая в руках клочок бумаги, очевидно, из какого-то блокнота. Знакомые символы, кажется, что я их уже где-то видела. Может, не совсем их, но что-то подобное.

- Ничего, - качает Зарецкий головой. – Не понимаю, почему Игорь ничего не заметил, ничего не предпринял.

- Он занимался дочерью, Аарон. Катя даже на руки ее брать не хотела. К тому же кроме Кати, мотавшей его нервы на кулак, как цветную ленту, у Озерова было еще несколько собирателей. Как и я не одна у Доронина, Катя была не одна у Игоря. Смотрителей еще меньше, чем собирателей, и платят им те же пятнадцать тысяч, что и нам, а работа адская, давай на чистоту. Я их не защищаю, просто…

- Я знаю, что в Совете все через жопу, - скрипит зубами Зарецкий.

- …мы тоже не сахар, - все-таки договариваю и решаю сменить тему. – Ты все-таки считаешь, что пропажа Алины как-то связана с тем, что происходит?

- Да. Возможно, не само исчезновение. Возможно, Игорь куда-то влез, пока искал ее. Что-то вскрыл, и это что-то в итоге его убило.

- Если отбросить детали, его убила я, - кривлюсь. - Ты знаешь, что это? – я протягиваю Аарону клочок бумаги, который все не дает мне покоя. И что-то еще... что-то в его словах о Игоре, о том, что смотритель куда-то влез…

Зарецкий тянется за собственным мобильником, снимает блокировку, протягивает телефон мне. Там еще снимки. Снимки пустой комнаты и тех же символов на стенах. Я листаю и чем дальше листаю, тем больше напрягаюсь.

- Они везде, - говорит Аарон, вместе со мной разглядывая изображения. – Пол, потолок, даже ножки стола. Никак не могу понять, что это.

- Кажется очень знакомым, - киваю. Фотографии, которые я листаю, темные, даже несмотря на вспышку, символы тоже, как будто сделаны кровью. Сколько же времени это заняло у Игоря? И зачем? Почему собиратели и ведьмы, не просто ведьмы, а…

А в следующий миг в голове вдруг что-то щелкает, как будто включается нужный рубильник.

- Темные, - бормочу себе под нос.

- Что? – Аарон хмурится, когда я поднимаю на него взгляд.

- Оно забирает только темных: ведьмы темных ковенов, собиратели, Игорь… И не просто какие-то ведьмы, не просто какие-то собиратели. Он забирает сильных. Почему?

- Может, - в теплых глазах Аарона светится понимание, - потому что только эту энергию он способен переварить. Подобное к подобному. Оно само хуже ада, квинтэссенция дерьма…

Скулы Зарецкого заостряются, взгляд становится хищным и предвкушающим, уголки губ кривит едва заметная улыбка.

Черт!

- Нет, Зарецкий, - качаю головой насмешливо и тяну за руку, прежде, чем он успевает подхватить ноут. – Завтра. Сейчас мы идем спать.

- Лис… - хозяин «Безнадеги» тормозит, оглядывает бумаги, разбросанные по дивану, возвращает просящий взгляд ко мне.

- Без вариантов, падший, - киваю и все-таки утаскиваю его за собой. В конце концов, кому-то еще предстоит ремонт на кухне.

- Не сходится, - бормочет Зарецкий, когда я почти проваливаюсь в сон. Господи, выключи этого мужика хотя бы на ночь…

Я вздыхаю, переворачиваюсь в его руках, чтобы видеть лицо.

- Что именно?

- Озеров – светлый. Светлый шаман… - произносит Аарон, будто ждал моего вопроса. – Я смотрел его дело, он…

- Ой ли? - меня тянет улыбаться, потому что Зарецкий выглядит слишком сосредоточенным и серьезным, потому что я буквально слышу, с какой сумасшедшей скоростью крутятся шестеренки в его голове, потому что понимаю, наверное, лучше самого падшего, почему он так вцепился в это дело.

- Что…

- Озеров был светлым, Аарон. Но… - я провожу рукой по высокому лбу, разглаживая хмурые складки, - каковы шансы, что остался таковым до самого конца? Ты сам знаешь, что из ада и тьмы черпать проще, чем из света.

- Это просто догадка, Лис? Или ты почувствовала, когда извлекала душу?

- И первое, и второе. Мне странно, что ты не обратил внимания, когда Игорь приходил.

- Не концентрировался, - снова хмуро кивает Зарецкий. – Считал, что нет необходимости. Игорь мало меня интересовал и как иной, и как возможный клиент. Я стараюсь избегать шавок Совета. К тому же все и так знают, что Озеров сумасшедший. Как считаешь, сколько времени эта дрянь сидела в нем?

- О нет, - усмехаюсь, останавливая и себя, и Аарона, закрывая рукой рот падшего. – Даже не надейся. Спать, Аарон. Все свои вопросы ты задашь только после как минимум восьмичасового сна.

- Эли, я…

- Я понимаю, что круче тебя только горы, но, Зарецкий, мне на это как-то все равно, - я демонстративно отворачиваюсь под серьезным взглядом и натягиваю одеяло повыше. – Спокойной ночи.

- Беспощадная, - нарочито громко вздыхает Аарон, снова притягивая к себе. – Спокойной ночи.

Я тихо улыбаюсь и закрываю глаза.

Чувствую за спиной сильное тело, тяжелые руки на талии, дыхание, шевелящее волосы у шеи. Зарецкий горячий, как печка…

На самом деле я рада, что этот день наконец-то подошел к концу, рада, что Аарон сорвался за мной, рада, что я тут, а где-то внизу, в гостиной, дрыхнет в кресле Вискарь, а немного дальше по коридору – Дашка. Это… нормально. Так нормально, что снова на миг становится не по себе, потому что в моей жизни нет ничего нормального. Но я отгоняю дурацкие мысли и фатальное ощущение пусть и с усилием, зажмуриваюсь крепко, как в детстве, и медленно выдыхаю, чувствуя, как начинаю соскальзывать в сон.

Выключает меня почти мгновенно, и в этот раз…

Слава тебе, Господи, за маленькие радости.

…ничего не снится. Только темнота: мягкая и теплая, дарящая отдых и помогающая расслабиться. Она бархатная, эта темнота, шелковая. Мне нравится, мне спокойно.

Когда я открываю глаза, Зарецкого в постели уже нет, а часы на мобильнике показывают одиннадцать.

Вылезать из постели в сонную хмарь этого утра совершенно не хочется. За окном опять дождь, в стекло стучат ветки, гудит нерешительно ветер. А под одеялом тепло и сладко, тянет с кухни чем-то жареным, то ли блинами, то ли оладьями, немного кофе.

И я улыбаюсь.

Жмурюсь, тянусь, сбрасывая одеяло, выгибаюсь, разминая мышцы, опять ловлю ощущение «почти-нормальности», только на этот раз, при свете дня, оно удивляет бесконечно вместо того, чтобы пугать.

Прогнувшийся под чужим весом матрас заставляет растянуть губы в улыбке и открыть глаза, вынырнуть из тумана дремы.

- Привет, Лис, - Зарецкий тоже улыбается. Хорошо улыбается, расслабленно, довольно. Целует. Сладко, долго, тягуче, со смаком. Изучает, как будто в первый раз, как будто не было между нами поцелуев и прикосновений. Его губы почему-то пахнут летом и сандалом. Прикосновения к моей коже: талии, рукам, плечам - медленные и такие же тягучие.

Я плавлюсь, таю, распадаюсь на составляющие. Эти движения… Жесткие, но без агрессии и дикого голода, длинные и неспешные, утягивают куда-то туда, где сладкий ликер и миндальный сироп для кофе.

- Привет, - хрипло отвечаю, когда падший отстраняется. Аарон все еще нависает, все еще улыбается, глаза потемневшие, тлеют на их дне угли желания.

И он проводит пальцами по моим скулам, подбородку, вдоль нижней губы, самые кончики касаются шеи. Он наблюдает за своими действиями и моей реакцией, с непонятным, завораживающим выражением на лице. Немного прищурив глаза, следит за каждой линией.

И это тоже пронзительно и остро. Только не так, как раньше, теперь почему-то все совсем по-другому. У этого всего другие оттенки.

- Как спала?

- Как вымотанная собирательница, - моя улыбка теперь неуверенная, потому что мне кажется, что я знаю, почему и откуда все это. Я касаюсь Зарецкого в ответ, ничего не могу поделать с этим желанием. Он в простой синей футболке, со взъерошенными волосами, от одежды пахнет все-таки оладушками. – А ты?

- Хорошо, Лис. Встанешь или еще поваляешься?

Это не тот ответ, который я ожидала услышать, но, судя по выражению лица – сытому и довольному – все действительно хорошо. И я рада, я могу выдохнуть с облегчением. Потому что, если честно, мне не хочется, чтобы Аарон вспоминал. Я все еще боюсь этих воспоминаний.

- М-м-м, расскажи про обе опции, - морщу нос. – Хочу иметь полное представление о доступных вариантах.

Улыбка хозяина «Безнадеги» в этот момент по-настоящему мальчишеская. А потом он вмиг становится наигранно собранным и серьезным, поправляет невидимые очки на переносице, картинно приглаживает волосы, затягивает узел такого же невидимого, как и очки, галстука.

Я зависаю на падшем, на том, как он дурачится.

Дурачится. Зарецкий. Ага…

- Значит, опция первая: если встанешь, сырники будут еще теплыми, кофе – горячим, а Вискарь сытым. Если решишь поваляться, то все остынет, рискуешь нарваться на голодного кота и Данеш с северной, приносящих клятву верности Дашке.

Я закрываю глаза на миг, чтобы прийти в себя. Потом открываю, собираю поплывшие мозги в кучу. Скорее всего, выражение лица у меня, как у австралийца, впервые увидевшего снег.

- Какой сложный выбор, - качаю в итоге головой, подаваясь к Аарону. – Сырники сам делал?

- Даже кофе сам варил, - бьет падший себя кулаком в грудь, заставляя мои губы растянуться еще шире и снова зависнуть. Правда, на этот раз на меньшее время. Не синий экран, а так… всего лишь тормоз при загрузке страницы.

- М-м-м, - тяну, - ты знаешь, чем соблазнить девушку, Шелкопряд.

- Почему Шелкопряд? – раздается от двери, и мы оба поворачиваем голову к проему. Там стоит Дашка, на ее руках черным комком снова чем-то недовольный кот, а сама ведьма смотрит с любопытством и немного оценивающе. Будто решает стою я доверия или нет.

- Очень немногие знают, что я падший, Даш, - отстраняется от меня Зарецкий, - еще меньше знает, что я Серафим. Большая часть думает, что я просто иной: может колдун, может шаман, может что-то еще, что я могу найти и достать то, что найти и достать не может больше никто.

Дашка щурится, закусывает в задумчивости губу, склоняет голову, а через миг ее глаза вспыхивают от пришедшей догадки, она вся выпрямляется и подбирается.

- Я помню, - кивает энергично, - Бабочка. У Шелкопрядов самый острый нюх, - мелкая задирает немного нос, улыбается широко и довольно, и Аарон так же широко улыбается в ответ. В его взгляде на мелкую гордость почти родительская, нежность, что-то еще. Там много всего намешено, очень-очень много.

И мелкая вдруг становится действительно мелкой: ребенком, а не будущей верховной ведьмой. Менее серьезная, менее сосредоточенная, просто ребенок, которому разрешают им быть. Ее поощряют, любят и ею гордятся.

А мое горло стискивает спазмом, сжимает, стягивает грудную клетку.

Черт, я с ними… расклеюсь… Уже расклеиваюсь. Скоро начну видеть единорогов, жрущих радугу и какающих бабочками.

- Ага, - кивает Аарон, пока я в который раз за это утро пытаюсь прийти в себя.

- И тебя не напрягает? – чуть сводит брови юная ведьма.

- Что, по-твоему, должно меня напрягать? – хозяин «Безнадеги» поднимается на ноги, идет к Дашке, засунув руки в карманы джинсов, пытливо всматривается в бледное лицо. Лебедева в тупик ставит не только меня…

- Ну-у-у, - разводит она руками, - ты, типа, великий и грозный, чувак-с-самыми-большими-яйцами в городе, а тебя сравнивают с бабочкой, - морщится скептически. – С букашкой-таракашкой.

- Дашка, - ржет Зарецкий, подталкивая ее в коридор, - что у тебя в башке? – бросает на меня короткий взгляд. – Пойдем, Эли нас догонит. Догонишь?

- Да, - киваю благодарно. Все-таки хочется умыться и переодеться перед завтраком, а еще переварить все то, чему стала свидетелем, вернуть мозгам нормальное состояние, потому что я чувствую, как в башке булькает малиновый кисель.

- И вы тогда расскажите, что произошло? И почему кухня в таком состоянии? И что это за каракули в гостиной?

Дашка сыпет вопросами, как песком через сито. А мне вдруг становится стыдно, что она увидела это все. Ну… вообще все…

Черт!

Я стучу затылком по стене над изголовьем несколько раз от части, чтобы прийти в себя, от части, чтобы проверить, насколько в этом доме толстые стены.

Блин, Эли… Докатилась!

Завтрак проходит под Дашкиным понимающим, немного ехидным, немного удивленным взглядом и скупым «тяжелый день» Зарецкого вместо объяснения. Кухня, кстати, выглядит немного приличнее, чем я запомнила вчера: то ли Аарон моргнул-и-все-поправил, то ли моя память меня подводит. Единственное, с чем у падшего «моргнуть» не вышло – с раздолбанной столешницей у раковины.

К моему удивлению Лебедева особенно не настаивает на подробностях. Просто смотрит своими темными глазищами и прячет в уголках губ улыбку.

Вопросами начинает сыпать, когда вспоминает про фотки и документы в гостиной. И Аарон отвечает. Неохотно, без подробностей, опуская лишние детали.

А я кручу в башке символы и мертвых темных.

По сути ад и свет мало отличаются друг от друга, вот только темные верховные и собиратели действительно темные. Первые не гнушаются кровавыми ритуалами, запрещенными приемами и убийствами. Вторые… вторые имеют дело со смертью, носители не просто частицы ада, но почти демона.

Ему нужна плоть и душа.

- …мертва? – вырывает из мыслей Дашкин голос. Она почему-то смотрит на меня, а не на Аарона.

- Что, прости? – я прячу выражение лица за кружкой с кофе, и понимаю, что, собственно, кофе в ней и нет.

- Почему вы уверены, что эта девочка мертва? – снова обращается ко мне Лебедева. – Ты ее забирала?

- Нет. Но она могла и сама уйти. Собиратели забирают далеко не каждую душу. Только те, которые не могут выйти сами.

- Так почему вы думаете, что она мертва? – не отстает юная ведьма.

- Игорь так считал, - пожимаю плечами. – Сказал, что не чувствует ее больше. Ну и статистика – упрямая вещь, Даш.

- А еще похищения были? Такие же?

- Вэл как раз этим занимается сейчас, - складывает Зарецкий руки в замок под подбородком. – Почему ты спрашиваешь?

- Просто… - Лебедева звенит ложкой о край чашки. – Не знаю. В голову вдруг пришло.

Я не хочу ее расстраивать, не хочу портить утро и завтрак, поэтому предпочитаю промолчать. Если мелкой хочется верить в то, что дочь Игоря жива, пусть. Аарон просто неопределенно пожимает плечами, тоже не торопясь что-либо отвечать.

- А бумажки? С этими надписями?

- А с ними что? – немного склоняет голову набок падший, а я поднимаюсь, чтобы налить себе еще кофе, и Зарецкий протягивает мне свою кружку, не сводя взгляда с будущей верховной. О правую ногу трется Вискарь, требуя обратить внимание на свою все еще немного бомжеватую персону.

- На иврит просто похоже, - выдает Лебедева, - что там написано?

Иврит… Точно…

Осознание прошивает молнией, вспышкой света в тысячу ватт.

Я оставляю кружки, кота, Аарона с Дашкой на кухне и влетаю в гостиную, поднимаю с дивана первый же попавшийся листок с символами…

Вот только это не иврит, вообще ни разу. Этот язык старше, опаснее, от закорючек и черточек веет такой древностью и пылью, что я снова спрашиваю себя, как не додумалась раньше. Почему не поняла сразу, как увидела? Они действительно похожи, очень-очень похожи. Потому что иврит был рожден из…

- Эли? – зовет от двери Аарон.

И я поворачиваюсь к нему… к ним, смотрю как будто сквозь пелену, затянутое паром стекло. У Зарецкого в руках мой кофе. В моей голове мечутся и скачут мысли.

Вот же все на ладони, почти под носом.

Пока я соображаю и пробую утихомирить собственный мозг, Дашка вытаскивает у меня смятый листок, садится на диван, пытливо заглядывая в глаза.

- Это не иврит, - качаю головой, переводя взгляд с падшего на маленькую ведьму. – Дашка, ты умница. Потому что это ни хрена не иврит, - улыбаюсь, сбрасывая с себя оцепенение. Забираю у Зарецкого свой кофе, делаю большой глоток.

- Лис, мне тебя пытать? - ворчит хозяин «Безнадеги», скрещивая руки на груди. Весь такой недовольный и нетерпеливый.

- Это язык Земли Обетованной, Аарон, это…

- Мать твою… - обрывает меня Зарецкий. – Это финикийский!

- Ага, - киваю, делая следующий глоток. – И ты можешь его знать, по крайней мере, какую-то часть, - тут же хмурюсь, потому что… Ну Зарецкий – серафим, а финикийский…

- Нет, - качает Аарон головой, понимая правильно мое выражение лица. – Я… появился позже. Он создал меня почти последним. Финикийский к тому времени уже исчез, к тому же это язык язычников, до… Его появления. А вот ты…

- Я знаю, - киваю. – Но лишь отдельные буквы. Точнее, собака помнит.

Именно поэтому символы показались мне знакомыми. Не из-за иврита, из-за того, что у пса внутри остались какие-то воспоминания. Обрывки, как отдельные куски ткани на лоскутном одеяле, вряд ли этого будет достаточно, но…

- Ты сможешь расшифровать? Понять, что там написано? – хлопает в ладоши несколько раз Дашка, заставляя обратить на нее внимание. Она улыбается от уха до уха.

- Мне понадобится время. Но за точность перевода я не ручаюсь. Можем позвать Сэма, в конце концов…

- Полагаю, Сэм сейчас разбирается со смертью собирателя, - качает Аарон головой. Идея ему явно не нравится, и я не понимаю, почему.

- Аарон? Ты не доверяешь…

- Нет. Не доверяю, - соглашается тут же Зарецкий. – А теперь, когда мы определились, предлагаю заканчивать завтрак. В конце концов, кому-то еще клятвы принимать, - и многозначительно смотрит на Лебедеву, чуть вздернув брови.

Дашка морщится, но кивает.

А через полчаса мы уже в «Безнадеге» вместе с Вискарем, которого Лебедева наотрез отказалась оставлять одного.

Аарон вертит в руках фотографии, а я сижу перед рассыпанными по полу листами бумаги, просматриваю фото комнаты со своего телефона, воскрешая в памяти язык, которого нет дольше, чем просто несколько веков, язык, который сам по себе, без дополнительных заговоров и действий, несет в себе угрозу.

Только согласные…

Я вижу хе и зен, бет, тьет и нун. И… еще кучу символов между теми, что могу различить и понять, и их значения мне не известны. Чаще всего повторяется тьет. Он везде. В каждой строчке, в каждой фразе… По крайней мере, я думаю, что разделила текст на фразы.

Шифр простой, на самом деле, только слов слишком много, фраз слишком много, чтобы я могла верить в то, что у меня получится разгадать их быстро.

Я чиркаю и чиркаю по листу бумаги, выписываю, зачеркиваю сравниваю. Мне помогает Дашка: ищет и закрашивает похожие символы на отдельной распечатке. Почерк у Озерова убористый, поэтому процесс тоже занимает какое-то время. Буквы скачут и прыгают, прилеплены друг другу так плотно, как будто он не хотел, чтобы между ними смогла пролезть даже песчинка.

И чем больше времени проходит, тем четче я понимаю, что тьет действительно везде… Несколько раз в каждом слове. А может…

- Может, это не слова. Может, это просто символы. Сами по себе… - бормочу под нос, разминая затекшую шею.

- Что ты имеешь в виду? – поднимает от ноутбука на меня взгляд Зарецкий. Еще несколько секунд он казался полностью сосредоточенным на экране ноута, но взгляд его сейчас ясный и полностью сосредоточенный на мне и Дашке. Полагаю, он ни на миг не выпускал нас из виду.

- Я к тому… что откуда бы Игорю знать финикийский? Явно не из тех источников, которые есть в открытом доступе, сомневаюсь, что к нему вдруг попал в руки самоучитель. Сомневаюсь, что, как и ты, он мог призвать кого-то из падших, кого-то, кто помог бы ему освоить язык.

- Это что-то меняет? – хмурится Аарон.

- Концепцию, - киваю. – Возможно, тут нечего расшифровывать, возможно, все на виду и проще, чем кажется.

Я раскладываю перед собой распечатанные фотографии, листы из блокнота, клочки бумаги. Но концентрируюсь на комнате.

- Тьет – это солнце. Он несет свет и защиту. Бет – дом, зен – змея. Змея вот здесь и здесь, и тут, - показываю на фотки, - в точках «входа» в дом. В тех местах, через которые проще всего попасть в помещение. Но она окружена со всех сторон тьетом. Хе – это молитва. Посмотри, - указываю на еще один ряд символов, - его тоже много, Аарон.

Зарецкий замирает за моим плечом, склоняется к фотографиям, разложенным на полу.

- Зен и хе чередуются в шахматке, - продолжаю я. – Идут через строчку и через вот этот символ. Черт знает, что это такое, - показываю на закорючку, отдаленно напоминающую кельтский йар, - но зен означает оружие. Понимаешь?

- Он защищался, - первой отмирает Дашка. – Свет, молитва, оружие.

- Защищался от кого-то, кто был змеей, - подхватывает Аарон, опуская руки на мои плечи.

- Да. Финикийский сам по себе уже защита. Он старый, он несет в себе силу и дух людей, которые на нем говорили, древних богов и ритуалов, которые проводились в их честь.

- Старые боги… - тянет Аарон, его пальцы разминают мне шею, и становится очень сложно сосредоточиться, но останавливать Зарецкого я не собираюсь. Моей шее это нужно. – Озеров кого-то боялся настолько, что решил искать спасения в старых богах?

- Может, не боялся, - хмурится юная ведьма, - может, не хотел, чтобы его поймали?

- Может и так, - киваю, все еще разглядывая письмена. - И еще…

Мысль формируется в голове сама собой, совершенно неожиданно, кажется, что даже против моей воли, приходит ветром откуда-то извне.

- Что? – спрашивают Аарон и Дашка почти в унисон, заставляя меня коротко улыбнуться. Они сейчас очень похожи. Они вообще похожи друг на друга. То ли Дашка впитала в себя привычки Зарецкого, то ли Аарон «переопылился» от Дашки: одинаково склоняют голову, одинаково пожимают плечами и трут лоб, даже смотрят порой совершенно одинаково.

- Возможно, символы, которые я не узнаю, вообще не из финикийского, то есть из него, но и не из него, - объяснить нормально не выходит. У меня туго с этим, поэтому я торможу сама себя и пробую снова. – Я хочу сказать, что основа у этих символов – финикийский, а все остальное от самого Игоря. Его выдумка.

- Зачем? – морщит Дашка нос. – Зачем такие сложности? Разве эти символы имеют тогда хоть какое-то значение? Обладают хоть какой-то силой? Ты же говорила, что финикийский несет в себе силу благодаря наследию, а тут…

- Какое тут наследие? – подхватывает Зарецкий.

- Основа, - киваю. – Базы финикийского, полагаю, было уже достаточно. А зачем… Возможно, в языке нет тех значений, которые нужны были Озерову. И он создал их самостоятельно. Я не специалист и неплохо бы проверить эту версию, но… - я снова обрываю себя, копаюсь в памяти и наконец-то из-под слоя пыли и вороха бесполезной информации выуживаю то, что нужно. – Есть теория или теорема, или что-то… короче, какое-то доказательство того, что язык, письменный, по крайней мере, по своей сути – это просто набор закорючек. Совершенно пустых закорючек, и что эти закорючки обретают значение и смысл только тогда, когда это значение и смысл вкладывает в него человек. Знак несет какую-то информацию, только если эту информацию в него заложат.

- Как тот же «Немостор» в Ховринке? Как сама Ховринка? – в голосе Аарона больше утвердительных ноток, чем вопросительных.

- Да. «Немостор» просто выдуманное слово, но сейчас оно несет в себе угрозу. И Ховринка раньше была просто больницей, просто очередным недостроем. Их тысячи по всей Москве. И сначала она обросла легендами…

- А потом уже превратилась не просто в пугалку для впечатлительных, но действительно начала притягивать весь мусор Нового Вавилона, – пальцы Зарецкого замирают на миг на позвонках, а потом продолжают свое движение.

- То есть, - снова морщится Лебедева, - в Ховринку поверили, и она ожила? Дали ей значение, и она обрела силу?

- Да, - киваю. – Эгрегор. С той только разницей, что тело у него уже есть.

- Недвижимое… - шипит сквозь зубы Аарон, его руки на моих плечах каменеют. – Привязанное к одному месту. Твою ж мать…

Первые секунды я не понимаю, отчего бесится Зарецкий и что его так беспокоит, но в конченом итоге доходит и до меня.

Ховринка. Гребаная, сука, Ховринка.

Мы застываем. Мы оба: и я, и падший. Потому что кажется, Дашка только что дорыла до сути, дорыла играючи, будто так и надо. Вопрос Лебедевой все еще висит в воздухе, и я, и Зарецкий дышим. Просто, мать его, дышим, пытаясь справится с той тучей эмоций, что навалилась в один миг. Там злость и удивление в основном. Много злости.

- Ты полагаешь… это Амбрелла? Амбрелла убивает собирателей и ведьм? Амбрелла пытается воплотиться, создать себе плоть, душу, ожить… - поворачиваюсь я к Аарону.

- Да, - ни раздумывая ни секунды, отвечает падший.

- Это возможно? – ошарашено спрашивает Дашка.

- Возможно… - осторожно подтверждает Зарецкий. – «Безнадега», - обводит он рукой пространство кабинета. – Стой лишь разницей, что «Безнадегу» я создавал сознательно, я ее контролирую, стравливаю часть силы на исполнение желаний. Ховринка только копит. Копит на протяжении достаточно долгого времени.

Дашка вдруг поднимается на ноги, встает так резко, что Вискарь, растянувшийся сосиской на диване, дергается и переворачивается.

- Но если у нее пока нет тела и сознания как такового, в привычном понимании, то как она убивает? Как находит ведьм и собирателей?

- Она заразила кого-то, - опять шипит Аарон. – Как заразила Игоря. А как выбирает…

Зарецкий рывком, одним слитным, смазанным движением, оказывается возле своего стола, подхватывает ноутбук, что-то листает.

- Ведьмы наверняка были в Амбрелле, я уверен, что проводили в ней ритуалы. Там до черта душ, сильный остаточный фон. Ховринка, сука, почти Мекка для темных. Полагаю, что и собиратели там были. Лесовая забирала самоубийц?

- Да, - киваю согласно. – В Амбрелле, скорее всего, тоже была часто.

- Надо понять, кого убили вчера, - хозяин «Безнадеги» тянется к мобильнику на столе. – Думаю, что не ошибусь, если предположу, что и этот собиратель бывал в больничке, хотя бы время от времени.

- Ты ведь можешь ее просто снести, Аарон, - скрещивает на груди руки Дашка, замирая посреди кабинета. И падший, собравшийся набирать номер, опускает трубку, криво улыбается.

- Не могу. Это ничего не изменит. Судя по всему, у этой гадости сил достаточно, чтобы просто перейти в новое место. В Чертолье, особняк Берии, в Наполеоновские курганы. Перейдет туда, где будут ошиваться доморощенные любители мистики и всяческого трэша. Ее надо найти и как-то… не знаю… запереть? Уничтожить?

- Как уничтожить эгрегора? – я тру виски. Мне все это не нравится. Холодок ползет по спине и предплечьям. Я перевожу взгляд на Дашку. – Ты была в Ховринке, Даш?

Девчонка молчит. И мне, как и Зарецкому, ее молчание не нравится. И… даже если не была… Сила северной верховной перешла к девчонке, она теперь в ней, и, возможно…

Судя по желвакам на скулах Зарецкого, ему в голову приходит та же мысль, что и мне.

- Да, - все-таки неуверенно кивает мелкая, опускаясь на диван, зарываясь пальцами в шерсть Вискаря. Она не смотрит ни на меня, ни на падшего, отворачивается.

- Дашку собирались там принести в жертву, - продолжает вместо Лебедевой Аарон. – Я ее оттуда вытаскивал.

Я сжимаю виски сильнее. Мысль такая очевидная и такая простая натягивает мои нервы, обжигает холодом еще сильнее.

- Ховринка, очевидно, заражает тех, кто в ней был, тут ты прав. Но не просто заражает, а оставляет нить, привязку, чтобы потом найти, чтобы потом сожрать. Надо отыскать того, через кого она действует. Наверняка есть марионетка. Не может не быть.

- Надо, - цедит Зарецкий, на его скулах все еще желваки, в глазах плещется ад, он стелется по комнате и дальше. – Но сначала надо найти эту связь в вас и оборвать. Понять, кто еще из собирателей и ведьм может быть связан с больницей.

- Почему они? Почему не та туева туча народу, которая там шляется и живет постоянно? – спрашивает Дашка.

- Ведьмы обладают силой воплощения, перерождения и внушения, у них есть связь с мертвыми. Я не имею в виду воскрешение, - качаю головой, собирая с пола бумажки. – Но зомби, наговоры, умение внушать что угодно и кому угодно делает их идеальными. Собиратели – чистая сила, тут все просто. Псы из охоты Каина – безумие. Но безумие, которое все-таки можно контролировать.

- А бесы и демоны? Они темные, наверняка тоже появлялись в Ховринке…

- Наверняка, - кивает Аарон. – Но эгрегор… Этот конкретный эгрегор, очевидно, понимает, что убийство беса, демона, падшего всколыхнет слишком много дерьма. Возможно, не убьет его, но станет помехой.

- Полагаешь, оно торопится? – спрашиваю, хмурясь.

- Да. Понять бы еще, почему…

Зарецкий все-таки звонит Доронину, и их разговор дружеским назвать можно только обдолбавшись до розовых слонов. Аарон выплевывает слова, будто бросается в Доронина камнями. Исходя из обрывков фраз Глеба, которые удается расслышать, он радует тем же. И прежде, чем я успеваю спросить, кого убили, когда Зарецкий кладет трубку, падший делает еще два звонка: главе Контроля и главе Совета.

Пока он говорит, я заканчиваю складывать бумаги, пристраиваю их стопкой на стол и всматриваюсь в фотографии Ховринки. Должно быть место, где эта дрянь прячется, концентрируется и собирается. Место, в котором она хочет воплотиться. Что-то закрытое и неприметное, что-то, что все обходят стороной, просто не замечая: и люди, и сектанты, и бомжи, и даже души. Тем более, его должны обходить стороной ведьмы и собиратели. Но на него должен был, по идее, натолкнуться Игорь. Ведь он хотел мне что-то показать, не просто так предложил встретиться именно в Амбрелле. Озеров должен был найти это место. Возможно, оно есть в его записях…

Ага, действительно, почему бы ему услужливо не нарисовать тебе карту, Громова? Не пометить чертов склеп, или что оно такое, крестиком?

- Теперь у нас развязаны руки, - удовлетворенно тянет Аарон, заставляя вынырнуть из мыслей и повернуться к нему. Он выглядит чуть менее напряженным, растирает ладонью щеку, бросает небрежно мобильник в кресло. – Саныч начнет продвигать идею о сносе Ховринки муниципальным дядькам. Волков подключит своих парней. Доронина разрешено игнорировать, впрочем, как и светлого и всю их компашку.

- Наверное, это хорошо, - киваю. – Кого убили, Аарон?

- Некую Елизавету Нефедову.

Я чертыхаюсь. Потому что… Потому что в самом начале всего этого дерьма Лизке казалось, что за ней кто-то следит, потому что Нефедову охранял Ковалевский. Но что собиратель, вытаскивающий души умирающих в хосписах стариков, делала в Амбрелле? Как ее туда занесло? Получается, мы ошиблись…

- Что не так, Лис? – немного подается ко мне Аарон. Он чувствует мое напряжение и мои сомнения, кажется, что в этой комнате их чувствует каждый, даже кот дергает своими локаторами, заползая лениво ведьме на руки.

- Лиза забирала стариков из хосписов, - пожимаю плечами. – Ей нечего делать в Амбрелле. И я сомневаюсь, что она решила сходить туда на долбанную экскурсию, - я рассматриваю собственные руки. Думаю.

Мне почему-то кажется, что мы что-то упускаем, что все равно не видим всей картины. Хотя по сути так оно и есть. Осталось еще куча вопросов, на самом деле: почему Игорь поперся в Амбреллу, почему выбрал именно финикийский из всех возможных вариантов, почему не рассказал ничего никому толком, как эгрегору, если он действительно есть, удавалось столько времени скрываться. Он ведь должен обладать действительно чудовищной силой, чтобы делать все то, что делает. И зачем Игорю понадобилась я? Почему он хотел рассказать и показать все именно мне. Не любому другому собирателю. Список, конечно, штука занимательная и, возможно, действительно помог бы что-то понять, но… Кажется, что причина не только в этом.

В голове всплывают слова той твари про то, что он пришел забрать свое, про то, что его кто-то разбудил, и что все вокруг принадлежит ему. Про то, что меня отдали ему через тлеющие угли и грязь. А еще говорил, что я знаю лучше многих, что оно такое.

Если подумать, то да, знаю. Хрень, воплотившаяся в нечто живое благодаря чужой воле.

- Мы не знаем наверняка, - вроде бы соглашается со мной Аарон. – Попробуем, конечно, проверить. Может, удастся что-то выяснить.

- Игорь говорил, - я растираю предплечья, потом опускаю руки и снова рассматриваю собственные пальцы. Так легче сомневаться. Сомневаться в том, что мы действительно что-то нашли и гасить запал Аарона, - перед тем, как уйти, о первенцах и меди.

- О чем? – переспрашивает Дашка с дивана.

На самом деле ей бы вообще лучше во все это не лезть, не слышать и не знать. Но уже поздно сдавать назад, а поэтому я все-таки продолжаю.

- Ни о чем, - передергиваю плечами. - Сказал всего два слова: «первенец» и «медный». Больше ничего не успел. А эгрегор… сказал, что он спал, но его разбудили, что он спал, а сейчас собирается забрать то, что всегда принадлежало ему.

- Может, он говорил о душах? О сущностях, которые стягиваются в Амбреллу? – спрашивает Лебедева, не переставая чесать подбородок коту. – Тогда непонятно, почему оно не забрало их раньше. Вот же она, еда, - взмахивает тонкой рукой, - всегда рядом, как шведский стол в отеле с all inclusive.

- Они в том числе несут ему энергию, - реагирует первым Аарон, - только ее недостаточно, очевидно, чтобы воплотиться. Я помню, какие в Ховринке призраки, как будто под вечным кайфом, потерянные, пережеванные, они даже от людей скрываться нормально не могут.

- Да. Не знаю, - вздыхаю, морщусь, - мы что-то упускаем. Надо…

Но закончить мне не дает звонок внутреннего телефона. Аарон поднимает молча трубку и дергает уголками губ, слушая собеседника. А я опять утыкаюсь взглядом в собственные руки, ищу ответ, перебирая мысли.

- Пусть поднимаются, - бросает короткое в итоге Зарецкий и кладет трубку, насмешливо кланяется Дашке. – Твои подданные пожаловали, самая сильная ведьма Нового Вавилона, и я имел наглость их пригласить, надеюсь, у тебя нет возражений.

Лебедева фыркает, чинно опускает руки на диван, медленно и с достоинством кивает. А потом не выдерживает и фыркает еще раз, громче, задорнее. Ее фырканье, короткий смешок странным образом очень просто и быстро разбавляет гнетущую, напряженную атмосферу. Ну действительно, какая королева, какая верховная в джинсах и толстовке с мультяшным сиреневым то ли пони, то ли пегасом и взъерошенным котом на коленях? Кот все еще, кстати, напоминает скелет, как будто не в коня корм.

- Нет, возражений нет, - пожимает плечами мелкая, в ее глазах искрятся смешинки, бледные щеки немного розовеют.

А с лестницы уже доносятся шаги, и еще что-то… Глухой и немного резкий стук, вторящий шагам. Очевидно, Данеш.

Аарон рассказал, кто именно помог ему меня вытащить, так что перед восточной я в долгу. И еще не могу понять, к добру это или нет. Пока ведьмы поднимаются, Аарон успевает смахнуть все фотки и документы в ящик стола, закрыть папки и крышку ноутбука.

И, скорее всего, в этом он прав. Ведьм, конечно, можно потом расспросить о том, что они знают о Ховринке, но рассказывать все вряд ли стоит.

- Надо выяснить у северной знает ли она, что делала в Амбрелле ее бывшая верховная и как давно, - озвучиваю я собственные мысли.

- Выясним, - кивает легко падший, садясь в кресло и притягивая меня к себе на колени. – И еще выясним, была ли она там сама, вообще был ли кто-то из обоих ковенов.

- Это вызовет подозрения, - хмурюсь, глядя в упрямые немного посветлевшие глаза.

- Ну и пусть, - безразлично пожимает плечами. – Нам это не помешает. Главное, чтобы они в саму Амбреллу не лезли. Но об этом позаботятся парни Гада. Я договорюсь.

Я успеваю только кивнуть, потому что в этот момент на пороге появляется Данеш. Входит в кабинет, почти вплывает, стуча своей тростью об пол, окидывает нас внимательным взглядом. Она старая, немного сутулая, с лицом, изъеденным морщинами, узловатыми скрюченными пальцами, и кожаными браслетами на тонких, пергаментных запястьях. А взгляд острый, внимательный, ясный, как и у волка, что венчает рукоятку трости.

- Приветствую тебя, Дарья, и вас, - кивает восточная нам сухо, проходя к креслу. За старой ведьмой в комнату неуверенно проскальзывают северная и какая-то японка.

- Драсьте, - кивает мелкая, так же пристально, как и Данеш за несколько секунд до этого разглядывала ее, рассматривает своих «подданных». – Привет, Тира, - чуть легче и более приветливо кивает блондинке. Японке тоже достается кивок и любопытный взгляд. Девушка… колоритная, не спорю, Дашку я понимаю.

Японка, как кукла: фарфоровая и вся… какая-то «преувеличенная». Слишком бледная кожа, слишком яркие губы, слишком черные волосы и слишком пестрый кимоно. На ее шее висит змея. Живая, потому что я вижу, как пусть и немного, но сокращаются мышцы под чернильной чешуей. У твари с ведьмой связь, пресмыкающееся ее… екай, или как их там зовут?

- Встань, - тычет в мелкую тростью Данеш, и с очередным стуком упирает наконечник в пол, будто хочет пробить в нем дыру, - я хочу рассмотреть будущую верховную Москвы.

Дашка медлит лишь какие-то доли секунды, а потом поднимается на ноги, встает неспешно, улыбается открыто, смотрит скорее с любопытством. Я в ее возрасте послала бы на хер, и поэтому поведение Лебедевой меня снова удивляет почти до отвисшей челюсти и восхищает.

А над рукой Данеш, в том месте, где она касается головы волка, клубится серый дым, почти сигаретный. Я помню этого волка, и эти светящиеся холодные глаза.

Восточная качает головой:

- У тебя много привязанностей, будущая верховная, в тебе много человеческого.

Дашка молчит, и та же легкая улыбка продолжает играть на ее губах.

- Страхов тоже много, и сомнений, боли много, - продолжает ковыряться в мелкой ведьма, - обиды. Много мыслей пустых в голове, много тревог лишних. Избавься от них, - в который раз ударяет она тростью об пол, будто припечатывая собственные слова.

Ведьма права. Во многом… но…

- Все рано или поздно предадут, твои родители рано или поздно умрут, Аарон и эта собака оставят тебя, - наседает ведьма.

- Ну и что? – вздергивает тонкую бровь Дашка.

И мои губы расползаются в улыбке, несмотря на напряженные руки Зарецкого на талии и, казалось бы, еще секунду назад раскалившийся воздух. Я смотрю на северную и младшую восточную. Тира сжимает челюсти, но не отсвечивает, японка внешне выглядит невозмутимо, но скользкая дрянь на ее шее извивается и изгибается.

- Что ты будешь делать?

- Жить, - спокойно пожимает плечами Лебедева.

И я почти готова выдохнуть. Почти, потому что понимаю, что это еще не все, но так же понимаю, что Дашка все сделает правильно.

- Ты не удержишь ковены со всем этим, - взмахивает восточная рукой. – Ребенок своего времени, ты не приспособлена и не готова, не умеешь закрываться, не знаешь в чем и где твоя сила, ты…

- Так научите меня, - скрещивает Дашка руки на груди, не давая верховной договорить, вздергивает острый подбородок, смотрит упрямо. – Научите, закрываться, объясните, как удержать ковены, покажите, где, как и зачем.

Данеш усмехается едва заметно.

- Иначе, - добавляет мелкая после паузы, - я все просру, - разводит руками.

Данеш хохочет. Ее смех напоминает шелест кучи опавших листьев и стеклянной крошки. А я расслабляюсь окончательно, слышу короткий смешок падшего, вижу, как вытягиваются лица молодых ведьм.

Страйк, стервы.

Я поднимаюсь с колен Аарона, и он удивленно вскидывает на меня взгляд.

- Вы справитесь без меня, - шепчу на ухо, - на самом деле, ты уже справился, даже лучше меня. Я готова была порвать темную, - уголки губ падшего поднимаются и тут же опускается, выражая непонятную мне эмоцию. – Я буду внизу.

Подхватываю свой ноутбук со стола и выскальзываю из кабинета. Они действительно справятся без меня. Я хочу кое-что проверить, хочу разобраться.

Потому что одна простая и в то же время нелепая мысль никак не дает покоя: кем становится эгрегор после воплощения? Что с ним произойдет, если он все же сможет воплотиться? И мне кажется, что я знаю ответ. Эгрегор такой силы станет… богом. Возможно, самым худшим, самым жестоким, самым отвратительным, чем даже древние. Богом, алчущим крови и страданий.

Но сейчас не об этом, об этом – после, потому что я все равно не понимаю, что делать с этим божественным, мать его, дерьмом. Оно… просто есть, и пока ему придется подождать.

Я спускаюсь вниз по поющим, шепчущим, стонущим ступеням, скользя рукой по старым, отполированным перилам, впитывая в себя «Безнадегу» так же, как впитываю Аарона каждое мгновение, что мы вместе и порознь. Это зависимость, но она меня не пугает.

Бар сегодня, сейчас, забит несильно, заняты пару столиков у окна и в дальнем от меня углу, разговоры тихие, музыка едва слышная, только Стейнвей поскрипывает по своему обыкновению деревом, как старик во сне беззубой челюстью. «Безнадега» ласкает руки прохладным ветром, обоняние – запахом кофе. Расслабляет и прочищает голову. И я глубже втягиваю носом воздух, прикрываю глаза на несколько мгновений. И только потом делаю последний шаг вниз.

Торможу у стойки и с удовольствием замечаю, как по старой привычке шарахается от меня доходяга-Вэл. Его вряд ли радует столь близкое знакомство с собирателем.

Вот странно, Зарецкого он не боится, а меня боится…

А еще вместе с привычным напряжением в его взгляде сегодня что-то еще. Вэл смотрит так, как будто видит меня впервые: разглядывает. Без угрозы, но с любопытством достаточной силы, чтобы я его заметила.

- Эли… - чуть подается он вперед, наконец-то на что-то решившись. - Вы с Шелкопрядом…

- Мы с Шелкопрядом тебя не касаемся, - улыбаюсь я. – Сделай мне раф.

Вэл выпрямляется, смотрит теперь с недовольным прищуром.

- Касаетесь, - морщится бармен. – Или ты не замечаешь? – он неопределенно обводит рукой вокруг. Рукава стальной рубашки закатаны неаккуратно, и из-под правого торчит какой-то рисунок. Парень старается казаться наглее и увереннее, чем есть на самом деле. Забавный.

- Не замечаю чего? – я оглядываю стойку, хлам за ней, привычный ряд бутылок, привычные разномастные столики и стулья. Все кажется таким же, как и было.

Серые глаза Вэла наблюдают теперь за мной внимательно и в нетерпении, ощущение, что он готов опустить руки на мои плечи и встряхнуть пару раз, потому что до меня не доходит.

- Не замечаешь, да?

- Нет, - развожу руками. Мои мысли сейчас далеки от намеков и этих игр, я просто хочу получить свой кофе и….

- «Безнадега» изменилась, Элисте. Полагаю, благодаря тебе. И знаешь, я не хочу, чтобы она изменилась еще раз, когда ты решишь, что не тянешь Шелкопряда, - на барную стойку с грохотом опускается бокал.

Я… торможу, зависаю и теряюсь.

Что?

Валентин защищает Аарона от меня? Серьезно? Валентин считает, что я…

- Я верю, что изменений больше не будет. Не по моей вине точно, - немного заторможено, все еще собирая себя в кучу, отвечаю сверлящему меня взглядом бармену. Кажется, этот мир сошел с ума. Кажется, я совершенно перестаю понимать окружающих. И да, «Безнадега» действительно изменилась, перестала тянуть сквозняком по лодыжкам и толкать в спину, стала спокойнее и.. гуще, запах насыщеннее и плотнее.

- Рад, что ты уверена, - кривится пацан, всем своим видом показывая, что не верит мне. Не доверяет ни на миг.

Интересно, что ему бабы сделали, что он такой весь колючий? За руку его что ли взять?

Но я отбрасываю эту мысль, стоит ей оформиться окончательно, ибо Вэла, я тогда точно «потеряю», а оно мне надо? Правильно, не надо. Поэтому…

- Я жду свой кофе, Вэл. И еще Аарон сказал, ты ищешь информацию о пропавших детях?

Валентин кивает.

- Что-то уже нашел?

- Есть несколько, - еще один кивок, длинные почти женские пальцы механически выполняют свою работу. Он все-таки готовит мне кофе.

- Сбрось на флэшку то, что нашел, - я оставляю на стойке серебристый прямоугольник и иду к столику у окна. Там кресло, а значит, можно будет забраться в него с ногами. Помимо эгрегора и его предполагаемой будущей божественности, есть еще кое-что, что не дает мне покоя. Я не могу понять, зачем Игорь отдал дочь в программу, водил ее к психологам, если она не была иной… Совет, конечно, те еще бюрократы, но… Игорь был смотрителем, а их мало. Их ценят, особенно к ним не лезут и готовы… идти на некоторые «послабления». Так что… Непонятно.

Я поднимаю крышку ноутбука и захожу в почту, там уже лежат документы, которые сбросил мне Аарон. Все, что успел нарыть «знакомый-его-знакомого». А успел он достаточно, судя по размеру письма.

И я проваливаюсь в строчки и документы с головой, даже пропускаю момент, когда возле меня появляются флэшка и кофе.

Ничего особенного, на первый взгляд, в документах нет. Заключения психологов после обследования дочери Игоря, ее медицинские карты и результаты тестирований. Большая часть написанного для меня китайская грамота, совершеннейшая абракадабра, и из кривых, косых, хреново отсканированных строчек я понимаю только то, что у Алины было отменное здоровье.

Но я ищу не это. Я ищу маркеры, которые гасил Игорь, потому что я не верю, что Алина не была иной. Не с такими генами, не с такой наследственностью.

Просматриваю документ за документом, страницу за страницей, справку за справкой. Алина для своего возраста и здоровья на удивление слишком часто бывала в больнице, слишком много сдавала анализов. Несколько раз в год.

И через полчаса я знаю все, кроме того, что нужно. Нахожу результаты МРТ, кардиограммы и рентгены, но все еще не нахожу маркеры. Ни в составе крови, ни в других анализах. Мозговая активность тоже, как у обычного ребенка ее возраста. Но…

Но этого просто не может быть.

Особенно смущает кровь. Даже если Алина и не была иной, кровь родителей должна была проявиться в ней. Сила меняет состав крови, добавляет «блуждающие» клетки. Хрен его знает, почему они так называются, но называются. И судя по тому, что я видела, их у Алины не было.

- Давай заберу, - голос Вэла заставляет дернуться. Я настолько погрузилась в свои мысли, что не услышала звука его шагов. Он тянет руку к опустевшему бокалу кофе. – Еще будешь? – спрашивает и уходить не торопится, заглядывает в ноутбук. - О чем ты так напряженно думаешь? Чьи это анализы?

- Буду, - киваю, окончательно отмерев. – Анализы дочери Игоря. Скажи, ты когда-нибудь слышал о том, чтобы у двоих иных родился обычный ребенок? Человек?

- Да, - кивает Вэл почти не раздумывая. И я его понимаю, такое действительно случается. И достаточно часто, на самом деле.

- А когда-нибудь слышал о том, чтобы в его крови не было при этом «блуждающих» клеток?

На этот раз бармен с ответом не торопится, возвращает на столик бокал, трет переносицу.

- Такого не бывает.

- Уверен? – я наконец-то полностью отрываю взгляд от ноутбука, смотрю на хмурого Валентина.

- Совершенно точно. Дети могут родиться людьми, без сил, не принадлежа ни к темным, ни к светлым, но клетки быть должны.

- А вот у дочери Игоря их не было, - барабаню я пальцами по столу, вставляя флэшку в ноут. - О чем это нам говорит?

- О том, что она не его дочь? – тонкие руки Валентин скрещивает на груди, «няшная» обычно физиономия бармена вдруг становится непривычно и необычно холодной и напряженной. Когда думает, он вполне похож на нормального мужика.

Я кликаю по папке, вывожу на экран фото дочери Игоря и самого бывшего смотрителя, поворачиваю ноут так, чтобы Вэлу было все хорошо видно.

- Думаешь, она не его дочь?

Алина похожа на Озерова: те же губы, глаза, та же ямочка на левой щеке из-за улыбки, даже в камеру они смотрели одинаково.

- Мать?

- Тоже мимо, - качаю головой. – Еще варианты?

Валентин подтягивает к себе соседний стул, садится на него, закидывая ногу на ногу, так же, как и я, начинает отбивать чечетку пальцами по столу.

- Перепутали анализы?

- Двадцать раз подряд? – вскидываю я бровь. – Еще варианты?

- Тогда не перепутали, - наконец-то выдает он версию, которая пусть и не кажется правдоподобной на первый взгляд, но может такой быть, - подменили. Специально подменили анализы, чтобы… - и замолкает.

- Вот! – киваю. – Чтобы что? Зачем нужно было менять анализы?

Вэл становится еще серьезнее, более собранным, хотя, казалось бы, куда больше? И я с нетерпением жду его ответа, потому что мне надо услышать подтверждение, надо убедиться, что то, о чем я думаю, не бред. Ну, или хотя бы не совсем бред.

- Первое, что приходит на ум, чтобы скрыть ребенка от Совета, чтобы не регистрировать ее как иную, чтобы она не зависела от…

- Не имеет смысла, - перебиваю я бармена. - Алина была в программе, ходила к психологу и на эти идиотские занятия о том «почему мы не должны калечить людей и почему не должны особенно светиться».

- Не факт, - медленно качает головой бармен. – Это она пока, - делает он ударение на последнем слове, - входила в программу, это она пока посещала психологов. Год-два и Совет бы отвалил.

- Год-два? – в моем голосе недоверие.

- Ну, может, больше. Но в конечном итоге, он бы все равно отвалил.

- Тогда вопрос на тысячу баксов, зачем это Игорю и есть ли в природе реальные анализы Алины? Как понять, что в ней было, если все записи фэйковые?

- Наверху три ведьмы, - поднимается бармен на ноги. – Брось им тряпку, и они возьмут след, – пожимает он плечами и, подхватив пустой бокал, возвращается за барную стойку.

А я верчу в голове мысль о том, какую именно тряпку бросить ведьмам. Хватит ли им просто фотки? Или нужно что-то из вещей Алины? И еще… среди вороха бумаг, книг и записей Игоря была парочка очень-очень любопытных, привлекших мое внимание…

Ладно, они пока все равно заняты, и поэтому я открываю то, что сбросил на флэшку Вэл. И закусываю губу, когда дохожу до последней папки. Десять. Десять пропавших детей: самый ранний – за пять лет до исчезновения Алины, основная масса пропала вместе с ней. Но это официальные данные только по Москве, они не учитывают беспризорников и регионы, ближайшие к Москве города. Детей могло быть больше. Наверняка было больше.

Окей. Ну и что?

Что это дает? Кроме того, что у нас есть примерная вилка в десять плюс-минус лет?

В Москве все закончилось исчезновением Алины, но закончилось ли вообще, непонятно. Ненавижу, когда так. Когда вместо фактов долбанные догадки.

И еще момент, что если Игорь прятал дочь не от Совета, а от кого-то другого? Судя по тому, с какой скоростью «знакомый-знакомого» достал документы Озеровой, сделать это не так уж сложно. И тогда получается, что за Алиной охотились, ее выслеживали… Или все-таки нет?

Я трясу головой.

Среди пропавших много неблагополучных. Почти везде есть записи о приводах, о нарушениях, везде есть личные дела из школ, почти все так или иначе были частыми гостями в детской комнате милиции: мелкое хулиганство, воровство, побеги из дома, употребление и алкоголизм. Дети-алкоголики… Этот мир катится в ад все быстрее и быстрее, и ему не нужен дополнительный фактор в виде свихнувшегося бога.

Я разминаю затекшую шею, меняю позу в кресле и тяну руку к бокалу… Который Вэл утащил несколько минут назад. Вздыхаю и возвращаю внимание к открытым документам. Перебираю информацию в уме, как бусины на четках. И понимаю, что мне не нравится во всем этом.

Нет, не нравится, конечно, все, но особенно…

Алина не вписывается. Не вписывается в компанию несчастных, ненужных родителям детей. Озеров сдувал с дочери пылинки. И тогда вопрос… Как вообще она попала в поле зрения этого… Ховринки? Как она ее забрала, если действительно забирала…

Вряд ли девчонка в ее возрасте, с тем уровнем опеки, которым окружил ее Игорь, решилась бы на подобный поступок. Вряд ли ей просто пришло однажды в голову что-то из серии: «эй, а почему бы не наведаться в Амбреллу, не полазить по заброшке и не найти на свою сопливую задницу приключений не совместимых с жизнью».

Чушь.

Я еще раз бегло просматриваю документы и открываю базу Совета.

Если пропавшие дети были иными, если были зарегистрированы, они должны быть там. Параллельно открываю свой список. Фото в документах от Вэла нет, а просто по именам я вспомнить не могу. Саши, Кости, Маши, Даши… Их было слишком много. Похожих имен, не душ. Души похожими не бывают, они все разные. Из Ховринки детей я тоже забирала.

Надо проверить.

Пока база грузится, я лезу в поисковик, ищу самую желтушную желтуху того времени, продолжаю просматривать одним глазом список.

- Вэл, - зову бармена, когда поисковик выдает штабеля ссылок, одна другой краше, заголовки – жесть, - ты помнишь, на какое время пришелся пик активности Немостора?

- Перед тем, как их накрыли?

Он выходит из-за барной стойки, идет ко мне.

- Да, наверное.

- Лет двадцать назад, - пожимает он меланхолично плечами. – Но в Ховринке сектанты были и до, и после них.

- Кто-то конкретный?

- Мелкие группки. Это тебе тоже лучше узнать у троицы наверху. Ведьмы наверняка на кого-то напарывались.

- То есть громкого ничего после Немостора не было?

- Я не помню, - пожимает Валентин узкими плечами. – Может и было, просто не афишировали особо. Немостор слишком много шума наделал.

- Вот и я не помню, - тяну, пробегаюсь взглядом по ссылкам. – Сделаешь еще кофе?

- Может, лучше чай? – неуверенно и очень осторожно спрашивает бармен.

- Ты мне еще воды предложи, - отмахиваюсь от попытки позаботиться. Не уверена, но эта попытка кажется отчего-то показушной.

- Проверь сводки Совета, - советует бармен, прежде чем отойти. – Если было что-то серьезное, то оно наверняка там мелькало.

Я рассеянно киваю и вместо сводок лезу в загрузившуюся базу, пробиваю имена и фамилии.

Черт, с каждой следующей секундой это дело все хуже и хуже.

Почти все дети иные, более того, раскрывшиеся иные – темные. Только два имени выбиваются из общей массы: Евгения Колесова и Дмитрий Луговой. С ними непонятно, потому что, как и у Алины, маркеров у них не было. Евгения пропала за три года до дочери Озерова, Дмитрий за год. Оба ушли из дома и не вернулись. Обоих начали искать только через неделю после пропажи, потому что их родители – моральные уроды. И меня это бесит. Бесит сильнее, чем я могла представить. Поэтому мне требуется какое-то время, чтобы успокоиться самой и угомонить пса внутри. Он голоден и зол, ему хочется крови. Я тру шею, разминаю пальцы, а потом опять возвращаюсь к проблеме.

Если это все Ховринка, то почему она сначала забирала детей, а теперь переключилась на всех подряд? Через кого действовала тогда и через кого сейчас? Это один и тот же иной или разные?

Твою мать!

Я с силой захлопываю крышку ноута, поднимаюсь рывком и несусь в кабинет Зарецкого. Три часа прошло, в конце концов, ведьмы наверняка давно закончили то, зачем пришли, пора вынести им мозг. Задать вопросы, которые только множатся.

Я не знаю, что ищу. Я не понимаю, чего не вижу. У меня куча догадок и не связанных между собой деталей, куча все тех же лоскутков.

Когда я появляюсь в кабинете Аарона, падший шипит на кого-то в телефонную трубку, на месте собеседника я бы давно покаялась во всех грехах и наделала бы лужу в углу. Но кажется, что у неизвестного мне абонента нервы стальные, потому что с каждым словом Зарецкий бесится все больше и больше. Ведьмы и Дашка примерно так же, как и я, наблюдают за хозяином «Безнадеги» с дивана. Японку почти трясет, ее змеища прячется за спиной хозяйки и выглядит жалкой.

- Что случилось? – интересуюсь тихо, склоняясь к Дашке.

- Там, - указывает Лебедева подбородком на Зарецкого, - какой-то сопливый и тупой светлый. Это продолжается уже минут пятнадцать.

- М-м-м, - тяну очень содержательно и сажусь в кресло. – Как все прошло?

- Обычно, наверное, - пожимает Дашка плечами, демонстрирует мне три браслета на правом запястье.

- Мы собирались идти за тобой до того, как… Ну в общем, до, - кивает казашка. Она выглядит немного уставшей, горбится и кутается в сиреневую шаль. На запястье розовеет не успевший полностью затянуться порез, а по комнате все еще стелется шлейф ада.

Наверняка часа через два сюда на остатки стянутся падальщики.

- Я сама пришла, - коротко улыбаюсь. – У меня на самом деле к вам несколько вопросов, Данеш. И к вам, девушки, тоже.

- Спрашивай, - милостиво разрешают мне.

- Я тебя предупредил, - рычит в этот момент Зарецкий. И мобильник крошится в его руке, как бисквитное печенье, дрожит и колышется за широкими плечами воздух, пульсирует на виске жилка. Он поворачивается на каблуках, оглядывает нас и с шумом втягивает в себя воздух, стиснув челюсти.

- Эли?

- У меня есть несколько вопросов, - я протягиваю взбешенному падшему руку, тяну к себе. – Полагаю, тебе тоже интересно будет это послушать.

Он смотрит с прищуром несколько секунд, втягивает назад ад, что успел выпустить и все-таки сжимает кончики моих пальцев на несколько мгновений, становится за креслом, опуская руки на спинку. У него очень горячие руки, почти обжигающие.

- Готов внимать, - все еще с рычанием бросает он, и я поворачиваю голову к казашке.

- Скажите, Данеш, знали ли вы Игоря Озерова?

Я спрашиваю, потому что среди кучи бумаг, в строчках выдуманного Игорем шрифта, смогла разглядеть казахские шаманские символы, потому что мне показалось, что это казахские шаманские символы. И сейчас хотела знать, имеет ли к ним какое-то отношение восточный ковен и его верховная.

- Да, - кивает без колебаний ведьма, только выше на плечи натягивает свою шаль, смотрит на меня сощурившись, сверкают холодным огнем глаза волка-тотема.

- Его дочь?

- Да.

- Вы помогали Игорю ее прятать? – снова спрашиваю, вцепившись в подлокотники кресла. – Потом помогали искать?

- Да. На оба твоих вопроса, собирательница.

Минус один из тысячи. Наверное, должно стать проще и понятнее, но проще и понятнее не становится. Ад Зарецкого концентрируется вокруг, в кабинете так тихо теперь, что я слышу голоса снизу, слышу, как гудит вода в трубах и стрекочет в проводах ток.

- Расскажите мне о Ховринке, - звучит не просьбой, звучит почти требованием, и пока Данеш молчит, я открываю ноут, протягиваю его Аарону. Знаю, что он поймет.

А через несколько секунд Данеш наконец-то начинает говорить. Японка и девчонка из северных почти не дышат, полностью скрывается в складках кимоно восточной ведьмы ее жалкий екай, Дашка смотрит теперь на главу восточного ковена с юношеским острым и категоричным осуждением.

А я делаю пометки в уме и цепляюсь за обивку кресла все сильнее, желание спустить себя с поводка размером с Австралию, и у меня нет уверенности, что я хочу с ним бороться. В конце концов, за несанкционированное извлечение мне грозит всего лишь… Что-то там, в общем, грозит.

Плевать.