Бар "Безнадега"

Глава 14

Аарон Зарецкий

Эли собирается как-то слишком быстро. Морщится, ворчит, но собирается. В какой-то момент даже складывается ощущение, что кота она собирает в два раза дольше, чем себя: миски, еда, лежак, туалет и наполнитель, еще какая-то уродская ободранная палка, мыши и мячики. Да. Шмоток у бомжа однозначно больше, чем у собирательницы.

Она ничего не говорит, никак не комментирует то, о чем я ей рассказал. Я даже не понимаю, что Лис обо всем об этом думает, ушло ли напряжение, которое сидело в Громовой с того момента, как я показал крылья.

Кажется, что Эли такая же, как всегда.

- Как быть с моим сладким мальчиком? – спрашивает она, заходя в гостиную, запихивая в рюкзак зубную щетку. Видит по моему лицу, что я не понимаю, о чем речь, снова едва морщится. – С моим мотоциклом, Аарон, он остался возле здания контроля так же, как и твоя тачка.

- Заберу его завтра, - отвечаю осторожно, наблюдая за выражением лица Лис. Продолжаю ни хрена не понимать. – О чем ты думаешь?

- О том, что мне странно переезжать, - отмахивается Громова, сосредоточенно окидывая взглядом комнату. – Не понимаю, что брать. Не знаю, как буду чувствовать себя на… чужой территории, - Эли опускает руки, и рюкзак грохается о пол. - Кажется, что будет неловко и неудобно. Хотя и не понимаю, почему. На самом деле мне уже неловко и неудобно.

Откровенность Громовой бьет наотмашь по морде. Я не ожидал от нее осуждения или полного принятия меня и моей истории, но и такого поворота тоже не ожидал.

- Мы бы все равно рано или поздно съехались, Эли, - щурюсь я. – Иные и люди в отношениях так делают.

- Ага, - кивает она рассеянно и подхватывает ноутбук со столика. – Ключевое слово «в отношениях», а не потому, что по городу раскидывают трупы иных с непонятным дерьмом внутри вместо душ. С другой стороны, это хоть как-то примиряет меня с необходимостью переезда.

- Лис…

- Ну… все это, - она обводит неопределенно комнату рукой, отрывается на миг от заталкивания в рюкзак ноута, встречается со мной взглядом, - выглядит именно так, как ты и описал. «Двое влюбленных голубков решили жить вместе, чтобы потом, возможно, создать ячейку общества», – Громова опять кривится. - Я забираю кота и свои вещи, ты отдаешь мне ключи от квартиры с дебильным брелоком в виде мишки и освобождаешь место в шкафу и полку в ванной. Слишком нормально… Нормально до тошноты. В общем, маньяк вносит хоть что-то привычное во весь этот раздрай.

- Чтобы было еще привычнее, - усмехаюсь, замечая в индиговых глазах искорки смеха, - напомню, что дома у меня будущая верховная с даром, который она пока не может контролировать.

- Кстати об этом, - Эли немного склоняет голову набок, - ты действительно собираешься встретиться с ковеном?

- Да.

- Они могут почуять Дашку через тебя, - хмурится Лис. – Лучше послать их сразу.

- Задолбаюсь посылать каждую ведьму в ковене, Эли, - усмехаюсь. – И…

- Что?

- Мне надо знать, что сейчас происходит, понимать, что собираются делать ведьмы, и все ли в курсе или только пока только северный. А Дашку они не почувствуют, я об этом позаботился.

- Если Дашка набирает силу, значит, оставшиеся верховные начали угасать, Аарон. Здесь не так уж много вариантов, - прищелкивает Эли языком, закусывая губу.

- Она пока закрыта, - я поднимаюсь на ноги и забираю у Лис рюкзак, с усилием, но все же заталкиваю в него ноутбук. – Закрыта полностью. Ты все собрала?

- Наверное, - отмахивается Громова. – Остался только Вискарь, - и возвращается к прежней теме. - Если убьют еще одну верховную, то твоей подопечной вряд ли что-то поможет, Зарецкий. Без обид, - добавляет ехидно.

- Без обид, Громова, но у меня нет уверенности, что охота идет именно за верховными. Как выяснилось недавно, собиратели тоже в стороне не останутся.

- Дай-ка подумать, - Лис картинно прижимает указательный палец к щеке, - мертвых ведьм две штуки, мертвых собирателей одна штука. А теперь прислушайся, - скрещивает она руки на груди.

- И что я должен услышать?

- Шарканье и кряхтение, - широко улыбается Элисте, - это хромает твоя логика.

- Громова, не нарывайся, - качаю головой. – Сажай своего кота в клетку и пошли, этот день был удивительно долгим, и ты уже один раз успела свалиться в обморок, я не хочу, чтобы это повторилось.

Эли на миг меняется в лице после моих слов, каменеет и деревенеет, еще миг назад улыбающиеся губы превращаются в тонкую побледневшую полоску.

- Лис?

- Прости, - встряхивает она головой, - просто и правда много всего.

- Чего ты мне не рассказываешь? – не готов я так просто сдаться. Не верю, что дело здесь в обычном «навалилось-все-как-то-сразу».

- Ничего из того, что стоило бы такого твоего выражения лица, - качает собирательница головой и отворачивается. – Ну и где этот кот?

А я не свожу взгляда с узкой спины. Ответ мне не нравится, и я снова ему не верю. Ее тону не верю и подчеркнуто беззаботному выражению лица, быстрой смене темы то же не верю, и поискам Вискаря. Хотя бы потому, что кот сидит на кресле и смотрит, наверное, как и я сейчас: недоверчиво и настороженно.

И Эли не может не догадываться, что я не верю, не может не чувствовать.

- Ты мне все расскажешь завтра, - качаю головой, подхватывая бомжа. – Пообещай, - вручаю животное Лис.

- Аарон... – Громова смотрит почти напугано.

- Пообещай, Лис.

Она прикрывает на миг глаза и отрывисто кивает.

- Вслух, пожалуйста, - качаю головой.

- Хорошо, - сдается Элисте, отворачивается, чтобы засунуть кота в пластиковую клетку. – Я расскажу тебе завтра.

С громким щелчком захлопывается крышка.

Щелк. Щелк. Щелк.

И Эли почему-то едва заметно вздрагивает от этих звуков, выпрямляется, обхватывает ладонью собственную шею сзади и разминает мышцы, шумно вдыхая.

- Я расскажу тебе, - произносит чуть тверже, чем до этого. – Завтра, - подхватывает кота в клетке и выходит в коридор, вжикая там молнией куртки.

«Мя», - то ли одобрительно, то ли утверждающе произносит кот.

- Сам ты «мя», - ворчит Лис.

Кажется, бомж на моей стороне, даже несмотря на то, что уже второй день терпит от меня издевательства над своим носом.

Я забираю мобильник со стола, выключаю в комнате свет и выхожу следом за Эли, сам обуваюсь и одеваюсь. Сумка зверя и правда в два раза больше, чем рюкзак Громовой, что не может не наводить на определенные мысли.

Мне хочется спросить ее, почему Громова так наплевательски относится к себе, почему жалкий комок сопливой шерсти, труп незнакомой ведьмы на трассе, даже Дашка волнуют ее гораздо больше, чем она сама. Но решаю в итоге, что об этом нам тоже лучше поговорить завтра. Так же, как и о ее неумении и нежелании просить о помощи. Громова практически до паники боится это делать. Именно поэтому ей так не хочется «переезжать на чужую территорию». Полагаю, тут постарались смотрители и Самаэль.

- Это будет проще, чем тебе кажется, - шепчу я в волосы Лис, обнимая ее за плечи свободной рукой.

«Мя-мя-мя», - доносится приглушенное из переноски. На этот раз я точно уверен, что кот меня поддерживает.

Черно-грязный ведьмовской кот с зелеными глазищами и ушами-тарелками. Он больше бы подошел Дашке, чем собирательнице.

Странные мысли.

Через миг мы в моей прихожей. В доме темно и тихо, на часах полчетвертого утра, полчаса до излюбленного времени всех суицидников.

Не отдавая себе в этом отчета я прислушиваюсь и всматриваюсь в темноту.

Кажется на миг, что в ней кто-то прячется, наблюдает, ждет.

Чушь какая-то.

Я выпускаю Элисте из рук, тянусь к выключателю.

Дашка наверняка спит. Наверняка снова плакала. И это хреново, потому что ее день рождения через три дня, и в таком настроении ей вряд ли захочется его праздновать.

В переноске почему-то шипит бомж. Тихо, но уверенно. Наверное, ему не нравится в чужом доме, наверное, ему особенно не нравится ощущать охранную сеть на себе.

- Дашка, скорее всего, спит. Пойдем, бросим вещи и что-нибудь закажем из еды.

- Кота бы тоже бросить, - зевая бормочет, Элисте, - и успокоить. А еще я в душ хочу. А вот есть не особенно.

- Ему надо несколько минут, чтобы привыкнуть к… обстановке, - пожимаю плечами и перевожу тему. - У меня остались блинчики после завтрака, есть вчерашний салат, - я тяну Эли за собой, наверх. – Что-то съесть тебе придется.

- Да, папочка, - снова ворчит Лис, давя очередной зевок. Кот все еще шипит.

- Вот и умница.

Шипение из пластикового ящика громче и громче с каждой ступенькой, по ногам тянет сквозняком.

Лебедева опять не закрыла на ночь окно. Замурую его к чертям.

Зверь начинает фыркать и приглушенно выть, когда мы останавливаемся у моей двери. Ничего удивительного. Сеть на втором этаже чаще и сильнее, чем на первом. Тут спальни.

Но Дашку все же надо проверить.

Поэтому я быстро показываю все Громовой, игнорируя завывания зверя, оставляю собирательницу и иду к мелкой в комнату, чтобы закрыть гребаное окно и все-таки убедиться, что ничего не произошло.

У белой, наглухо закрытой двери в дальнем конце коридора по ногам тянет почти до мурашек, как-то странно начинает сводить и дергать спину. Отчего-то особенно остро ощущается тишина. Относительная конечно…

Я слышу голос Громовой. Она что-то втолковывает бомжу, бомж выдает короткие и отрывистые «мя», а после снова утробно ноет.

Пальцы смыкаются на холодном металле, я поворачиваю ручку и делаю шаг внутрь. Делаю, чтобы застыть на миг, а потом громко и от души выругаться. Броситься вперед.

Дашка в середине комнаты, сидит на полу, горит ночник, постель измята, ее глаза широко открыты. Вот только вместо зрачков и радужки я вижу лишь белок. Вижу искривленный рот, шепчущие что-то непонятное губы. Мелкая упирается ладонями в пол, тонкие руки, как паучьи лапы, шея вытянута, голова повернута набок.

Дашка творит какую-то хрень.

Твою мать!

- Аарон, прос… - я слышу голос Элисте за своей спиной, но не оборачиваюсь, стою над мелкой, пытаюсь понять, что случилось и что мне с этим делать.

Дашка в трансе – это понятно. Непонятно с хрена ли, насколько глубоко и что именно делает.

Она выгибается неестественно-угловато, почти прижимается грудью к полу, вскидывается, что-то бормочет без перерыва. Слишком тихо и неразборчиво, чтобы я мог понять, что именно.

И долбанное окно закрыто. Это от нее тянет холодом.

- Зарецкий, - напряженно чеканит Элисте, оттирая меня плечом, - это Дашка?

Я киваю, опускаясь на пол перед мелкой. Выпускаю свой ад, сковываю и связываю льющуюся силу. Слишком большую для Лебедевой.

Она резко выпрямляется в этот момент, уголки губ ползут вниз, глаза распахиваются еще шире, дыхание, слишком частое и надсадное меньше секунды назад, вдруг выравнивается, почти обрывается. Мелкая перестает бормотать.

- Они нашли ее, - цежу сквозь зубы.

- Ты говорил…

- Не Дашку, - дергаю головой, краем глаза отмечаю, как опускается рядом Элисте. – Они позвали силу, что в ней. Не понимаю, что происходит, - я прикрываю на миг глаза, стараясь воскресить в памяти слова, что произносила мелкая.

- Северный ковен… - тихо шепчет Эли. – Северный ковен и их ритуалы. Аарон, - Лис поворачивает ко мне голову, как будто с усилием, - это сейхм, понимаешь?

- Что? – я тяну руку, чтобы прикоснуться к Дашке, вытащить ее из того, где она, Но Эли стискивает мое запястье, останавливая.

- Сейхм, Аарон. Северный ковен – северные ритуалы. Они не просто нашли силу, ведьмы через нее воздействуют на Дашку, заставляют перейти. Она переходит, Зарецкий! – хриплым, надрывным, испуганным шепотом.

А у меня наконец-то мозги собираются в кучу, становятся на место.

Сейхм – обряд перехода из одного состояния в другое, перерождение, инициация.

Черт!

Я высвобождаю запястье из хватки Элисте, сжимаю челюсти, продолжаю втягивать чужую гнилую силу в себя. Только… только поздно уже, они успели ее позвать, затянуть в… черт, всегда было хреново со скандинавами. В Железный лес, в Лимб для ведьм по факту, в транс.

- Ты можешь понять, насколько она глубоко, Лис?

- Я не чувствую ее здесь, - шепчет Эли. – Совсем не чувствую, даже отголосков нет. Чтобы понять больше, мне надо ее коснуться.

- Касайся.

- Аарон…

- Я знаю, Эли, - киваю. – Касайся, - произношу тверже.

Скорее всего, дотронувшись, позвав душу Дашки, Эли увидит ее смерть, узнает, как и когда Лебедева умрет.

Дашка все еще неподвижна, сидит прямо, поджав под себя ноги, руки, теперь безвольные, лежат на полу, ладони смотрят в потолок, глаз по-прежнему не видно. Мелкая бледная, у нее почти бесцветная кожа, на скулах и шее видны вены, заострились черты лица, грудная клетка едва поднимается и опускается.

Я думаю, пытаюсь сообразить, как вытащить Дашку из этого, ощущаю сейчас, как собирается, отпускает своего пса на свободу Громова.

Самаэль прав – у Элисте невероятно сильный пес. Настолько сильный, что я вижу его размытые, белесые очертания вокруг тела Лис. Как призрак. Тощая волчья морда в оскале на лице, жилистые, увитые натянутыми сухими мышцами лапы вдоль рук, выпирающие кости хребта на спине Эли. Клыки и запах смерти. От собирательницы теперь пахнет смертью.

Она втягивает в себя воздух, водит головой из стороны в сторону и вдыхает запах, пробует, принюхивается, ищет. Поднимает руку и кладет ее на Дашкино колено, нагибается вперед, скалится.

Яростно скалится. Глаза цвета полуночи.

- Я не чувствую ее тут, – снова повторяет Лис. – Мне надо поискать. Не понимаю, где она, не могу понять. Связь с телом совсем слабая. И эти звуки…

- Что за звуки? – я ничего не слышу, но у меня и нет той связи, той возможности слышать души, которой наделена Элисте.

- Это… наверное, - хрипло, глухо, - это ковен. Их много, и они призвали своих умерших. Создали… сиркленавдед… как круг мертвых, скорее всего пробились к Дашке во сне. Их очень много, - последняя фраза звучит скорее в предвкушении. В словах – голодное урчание.

- Я могу тебе…

- Не надо, - не дает договорить Элисте, смотрит прямо перед собой, в одну точку, щурится и сильнее щерится собачья маска на ее лице. Лис наклоняет голову сначала к левому, потом к правому плечу, опять принюхивается. – Я вас вижу, слышу, идите к мамочке.

- Лис, вернись ко мне, сосредоточься, - приказываю, давя на псину, выбравшуюся слишком близко к поверхности. – Где Дашка?

Эли встряхивается, дергается, немного выпрямляется, пальцы все еще сжимают ногу мелкой.

- Она в Лимбе, Аарон, - чужим, низким голосом, но на этот раз осмысленно. – Очень далеко, у самого перехода, почти готова соскользнуть в брешь. И они зовут ее. Духи.

- Ты можешь ее вытащить?

Эли отворачивается от меня, легко сбрасывает мой ад, выгибается в спине, так сильно, что ее лопатки натягивают ткань футболки, рычание идет не из горла, из груди. Ногти впиваются в голую Дашкину коленку, оставляя следы, почти до крови.

- Я… - Громова снова, лишь на еще один короткий миг, становится обычной собой, голос звучит привычнее, хотя маска и тело пса никуда не делись, дрожат и колышутся щупальцами сизо-серого дыма, пульсируют, как живое существо, скользят ко мне. Собаке нравится мой ад. – Могу. Но ты должен будешь меня остановить, чтобы я не забрала ее.

- Как?

- Если понадобится - силой, Аарон. Если понадобится, тебе надо будет вырубить меня. Ты поймешь, когда я найду Дашку. Когда избавлюсь от них и доберусь до твоей девочки, я скажу, позову, – Громова чеканит каждое следующее слово, произносит отрывисто, будто давится ими, будто ей не привычно говорить, словно она никогда не умела говорить. Из груди слышится непрекращающееся рычание.

Эли отворачивается от меня, впивается на миг взглядом в бледное лицо мелкой, а потом закрывает глаза.

- Вы пришли не за той девочкой, сучки, - шипит раздраженно Элисте. Прислушивается, а потом улыбается. - Раз, два, три, четыре, пять, - тянет зло, - кто не спрятался, я не виновата, - и щелкает зубами, дергаясь надломлено всем существом, каждой мышцей. Туман, тело пса вокруг Громовой становится таким плотным, что кажется, я могу его даже коснуться.

Невероятно сильный пес.

Да поможет им Бог. Любой Бог, в которого верит северный темный ковен.

Я с трудом отвожу взгляд от Громовой, прочищаю мозги, когда чужой ад, сладкий ад так близко, очень сложно сосредоточиться. Но мне надо…

Я сбрасываю наваждение и прикидываю, сколько у меня есть времени. Разогнать мертвых баб – это, конечно, прекрасно, даже если всего несколько погибнут в пасти Эли, это ослабит ковен, но… Я за проверенные методы. За боль и страх, в основном. И я хочу крови. Живой. Еще теплой крови, наполненной силой.

Я достаю из кармана мобильник. Набираю старого знакомого. Искателя. Настоящего искателя, в отличие от меня. Того самого искателя, который когда-то давно научил меня хорошо притворяться.

- Да, - тянет в трубке знакомым прокуренным баритоном после четвертого гудка.

- Мне нужно знать, где сейчас пасется северный ковен. Время – до утра.

Несколько долгих секунд в динамике плотная, густая тишина. Клим прикидывает варианты, рассчитывает собственные возможности и задачу, которую нужно решить, ищет наиболее безопасный вариант. Он – астральщик, лучший поисковик. Найти сможет даже блоху на жопе слона.

- Будет еще до рассвета, - усмехается в итоге Клим. И снова молчит несколько мгновений. – С тебя коньяк и подробный рассказ, - и отключается.

Я коротко хмыкаю, кладу мобильник на пол и остаюсь сидеть рядом с Эли и неподвижной, бледной, почти бездыханной Дашкой. Я остаюсь ждать и вариться в собственной злости.

Убью. Убью гребаных сук.

Эли не двигается долго. Достаточно долго, чтобы я смог представить, насколько глубоко забралась Дашка, насколько глубоко сейчас сама Громова. Ее рычание то тише, то громче, иногда мне кажется, что сквозь него я слышу смех Лис. Он звучит странно, почти безумно, или в нескольких шагах от безумия. Глаза и Элисте и Дашкины все так же распахнуты, все тот же туман вокруг тела собирательницы. Дрожит и мерцает.

В какой-то момент за адом и запахом смерти – тяжелым, плотным - я перестаю различать саму Эли, собирательница будто тает, будто ускользает от меня все дальше и дальше, по капле, по крупице. Ее руки и тело теперь едва различимы за мышцами зверя. Пес становится почти полностью материальным, рычание таким громким и алчным, что я невольно вспоминаю гончих Охоты, какими они были, какими я видел их в аду, на самом дне.

Дикие, обезумевшие от крови, непрекращающегося голода, злости и безумия твари, бешеные адские псы. Самое успешное и самое провальное исчадие.

Их пасти всегда раскрыты, на огромных клыках – запекшаяся и свежая кровь, воняет гнилью и разложением, хвосты стегают по тощим бокам, лапы оставляют после себя выжженные следы, мертвую земную плоть, приговоренную вечно корчится в муках. Нет тварей яростнее и непримиримее в аду, чем остатки былой многотысячной своры.

Из какой сотни пес Эли?

Возможно, что из первой… Самаэль всегда отличался извращенным чувством прекрасного.

Я рассматриваю чудовище рядом с собой, думаю о Дашке, и моя собственная злость растет с каждой секундой.

Крови северного ковена хочется так сильно, что я ощущаю металлический привкус на языке, чувствую, как стягивает мышцы спины, как наливаются и проявляются крылья.

Не ту, не ту новую верховную выбрал северный ковен для игр. Не ту девочку они приговорили к смерти, не за той отправили своих мертвых.

Ждать и ничего не делать невыносимо, наблюдать за ними двумя нестерпимо. Я не привык ждать, еще больше не привык полностью отдавать кому-то контроль над происходящим. Но… Вариантов нет, в Лимб мне не попасть, для таких, как я, вход туда закрыт. Самаэль – исключение. Он не демон по сути своей, он… просто высший, не до конца определившийся со своей принадлежностью.

Проходит еще несколько минут, может часов, и дыхание Эли становится таким же тихим и едва заметным, как и у мелкой. Немного расслабляется спина, Громова снова водит головой из стороны в сторону, принюхиваясь, прислушиваясь, рот приоткрыт, возле левого уголка поблескивает капля прозрачной слюны, сизый туман скапливается у груди огромным сгустком, на тонкой шее выступают налитые кровью и адреналином вены, пульсируют.

Она застывает в нелепой позе на короткое мгновение, пригнувшись к полу, сжимая до крови бледную Дашкину коленку, розовый язык скользит по губам, оставляя влажный след, глаза темнеют еще сильнее, становятся почти черными, их затягивает и обволакивает ад, запах смерти еще удушливее.

А еще через мгновение Элисте отрывисто дергает головой, запрокидывает ее назад так сильно, что становится виден кадык, передергивает плечами и щерится клыкастая маска на ее лице, щерится так, словно получила сладкий приз.

- Иди-ко-мне, - тянет с рычанием на распев. – Тебе-еще-рано-туда. В-пустоту, - совершенно чужой голос, без знакомых ленивых ноток, низкий и грубый, холодный, как бездна. – Иди-девочка.

И снова клацает зубами, с шумом втягивает в себя воздух, крепче стискивает ногу Лебедевой.

И снова тишина, тишина, которая бьет меня хуже криков, рвет и крошит что-то внутри. Я сдерживаюсь из последних сил, чтобы не броситься туда, к ним, заставляю себя сидеть на месте, все еще кипя от ярости, сжимаю кулаки до побелевших костяшек.

Терпение – не мой конек. Ни хрена подобного.

Еще через несколько секунд Громова начинает двигаться, опять рычит, почти воет и скалится. Снова острые лопатки натягивают ткань футболки, снова растягивается рот в бескровной, безумной улыбке, как и у Дашки закатываются глаза.

Призрачный пес поворачивает ко мне свою уродливую башку, высовывает раздвоенный туманный язык, смотрит.

Голова Эли остается неподвижной.

Я вижу, как двигаются мышцы шеи и плеч твари, мышцы огромной челюсти.

Тварь смотрит на меня ровно миг, короткий, стремительный.

И отворачивается, втягивается, собирается в тот клубок у груди Лис, и растворяется внутри нее с очередным громким рычанием.

- Аа-ар-он, - хрипит Элисте.

И я кладу руку на тонкое плечо, отпускаю наконец-то мечущийся внутри ад. Скорее вижу, чем чувствую, как Элисте с усилием открывает для меня проход, как разрывает когтями пса, сидящего внутри нее, материю. Ползет по моим ногам и шее сухой, колючий ветер, застилает взгляд грязный, потрепанный туман.

Я просачиваюсь туда, внутрь, бросаю не тело, но себя.

Это не Лимб. Громова вытащила Дашку оттуда. Это… что-то перед ним. Преддверие: холодное, пустынное, гулкое.

Здесь нет ничего.

Лишь плотный, сухой туман, как сценический дым, измазанный, испачканный.

Тихо. Пусто.

Дашка и Эли.

Где-то здесь. Они должны быть где-то здесь. Только пока мне совершенно непонятно, где.

Я делаю шаг, потом еще один, всматриваюсь до рези в глазах в окружающую пустоту, прислушиваюсь, двигаюсь медленно.

Но тут сложно понять, двигаюсь ли я вообще, или стою на месте. Ни низа, ни верха, ничего, за что можно было бы уцепиться.

Чудны дела твои, Господи.

Я делаю еще несколько шагов. Очень осторожных, очень мелких шагов, окружающая реальность давит на меня, пытается вытолкнуть назад, пружинит вокруг и подо мной. Мне здесь не место, я не должен быть тут, а Лис не должна была пускать меня сюда.

Мы только что нарушили несколько законов мироздания. Да и… срать.

Я расправляю крылья, отпускаю себя немного, делаю следующий шаг и наконец-то что-то слышу.

Крик, как отрывистый вздох, уже знакомое гулкое рычание. Все закольцовано, спрятано от меня в эхо. Звук сразу ото всюду. Слева, справа, сзади и спереди.

Ага, как будто я на это поведусь.

Теперь я чувствую их. Их обеих: не только Элисте, но и Лебедеву. Закрываю глаза и иду туда, куда тянет, потому что зрение и возможность видеть в этом месте только мешают, сбивают, впрочем, как и слух.

Я чувствую Дашку и Лис по-другому. Просто знаю, где они, просто делаю очередной шаг туда, куда тянет. Они двигаются.

Двигаются быстро, слишком быстро, по направлению ко мне.

Еще два шага, и я открываю глаза.

Лебедева бежит, бежит путаясь в собственных ногах, неловко размахивая руками, хватает ртом воздух, с тихим бульканьем и сдавленными всхлипами, дрожит от страха, с закрытыми глазами, поднимая клоки и щупальца тумана с земли…

Наверное, это должна быть земля. Сложно понять, где земля, а где небо, когда нет ни горизонта, ни красок.

…мерзкий пес рядом, в нескольких метрах…

Наверное, это несколько метров.

…скалится и рычит. Огромный, голодный, здесь полностью материальный. Здесь из плоти и крови, настоящий урод.

Бугрятся на теле мышцы, обтянутые черной, тлеющей кожей, летят в стороны багрово-оранжевые искры адского огня и пепел, раззявлена в оскале клыкастая пасть, свисает слева клок чего-то полупрозрачного: то ли волосы, то ли одежда. Тонкий кожистый хвост метается из стороны в сторону, взбалтывая, словно перемешивая окружающую реальность.

Он бежит за Дашкой, словно нехотя, играя и наслаждаясь страхом, попыткой убежать, изначально обреченной на провал.

Адские псы не устают, не сдаются, ничего не чувствуют и не замечают, когда преследуют жертву. А Дашка сейчас именно жертва.

Слишком много мертвых ведьм для шавки, слишком много свободы. Элисте больше его не контролирует, удивительно, как вообще смогла меня позвать.

Я делаю еще шаг и ловлю Дашку в руки.

Она барахтается первые мгновения, взвизгивает испуганно, пробует вырваться.

- Тише, мелкая, - сжимаю крепче. – Это я. Все хорошо.

Будущая верховная наконец-то открывает глаза, с шумом сглатывает, смотрит почти зачарованно.

- Андрей, - выдыхает едва слышно. Текут слезы по лицу.

На самом деле тут нет и не может быть слез, но Дашка плачет.

Я прячу ее за спиной, расправляя крылья, чувствую, как она прижимается сзади ко мне, сосредотачиваюсь, желая почувствовать связь с собственным телом, чтобы вытащить нас отсюда.

Нить, как канат. Прочная, крепкая, я нахожу ее без труда за долю мгновения.

- Нахер пошел, - дергаю я плечом, замечая краем глаза, как взвивается вверх тело пса. Хватаю собаку за горло пока он еще в полете, смотрю в черные провалы мертвых глаз.

- Андрей, - шепчет снова Дашка…

Она другая тут: еще тоньше, выше, еще более угловатая.

…цепляется за меня крепко и отчаянно. Так она не цеплялась даже, когда ее сила только проснулась, только попала к ней.

- Все будет хорошо.

Я держу собаку за горло, давлю на нее, стягиваю, собираю в кучу ад.

Сложно поверить, что где-то там, за собачьей мордой, Элисте, ее сознание.

- Успокойся, Лис, - встряхиваю пса. – Приди в себя.

Я помню, о чем говорила Громова перед уходом сюда, но не хочу навредить, просто давлю, просто пробую загасить ад, задавить чертову тварь.

В конце концов как-то же Самаэль с ними управлялся.

- Давай, Элисте.

Но она не слушает, не слышит.

Пес только скалится сильнее, дергается яростнее, сучит лапами, извивается, рычит в ярости, пробует достать клыками и когтями.

Ага, сейчас.

Я отшвыриваю от себя тварь и придавливаю сверху, не давая подняться, хватаю за нижнюю челюсть, сжимая пальцы.

Тут он материален. Да.

Он сходит с ума от ярости и злобы, рвется, корчится, упирается лапами в то, что здесь заменяет землю. Бугрятся мышцы. Они плотные, тугие, тело твари под рукой пружинистое и горячее, плоть обжигает пальцы кислотой, вдавливается.

- Лис!

Надо надавить сильнее или…

Или просто вытащить из твари часть ада.

Я склоняюсь над бьющейся собакой, крепче обхватываю пасть, смотрю в глаза и втягиваю смерть из раззявленной пасти в себя.

Гребаный цыганский поцелуй.

Он льется огромным затхлым потоком, в первый миг чуть не заставив отдернуть голову, чуть не заставив тут же прекратить, отплеваться. Удушливый, пугающий поток.

Все боятся смерти.

Я втягиваю и втягиваю его в себя, давлю и давлю на собаку, концентрируюсь и сосредотачиваюсь только на ней. На чертовом создании Самаэля.

Она точно из первой сотни. Слишком много в ней силы и ярости, слишком много смерти и жажды смерти. Смерти ради самой смерти. У твари даже голод не такой, как у любого другого существа. Она не жаждет крови, она жаждет услышать, впитать в себя последний вздох, все воспоминания, все мечты, надежды. Любые мечты и надежды: зверь не различает света и тьмы. Ему все равно.

И я тяну это дерьмо. Глотаю.

Смотрю в глаза и глотаю. Пока она дергается под рукой, пока скребет лапами дрожащее ничто, условный низ.

- Давай, Эли, черт тебя дери, я не хочу делать тебе больно!

В ответ только отрывистое рычание и отчаянные попытки вырваться, все тот же гнев во взгляде, никакого страха, никакого отголоска боли. Пес вертит башкой. Пробует вертеть. И телом, взбивая вокруг молочный туман.

- Лис!

Рычание. Безумный взгляд.

Если не поможет еще через пару мгновений, придется давить еще сильнее. Придется все-таки…

Тело под рукой наконец-то поддается, пальцы немного проваливаются в плоть, еще один короткий рык и скулеж. Жалкий скулеж, болезненный.

И пес замирает.

Застывает, поднимает голову, которую до этого так отчаянно пытался вырвать из моей руки, смотрит неотрывно в глаза.

Действительно смотрит и действительно видит. Цвет радужки на миг меняется с черного на знакомый индиговый, потом обратно.

И опять.

И снова.

Собака под рукой, начинает дрожать, мелко трястись, каждая мышца, каждая кость… И при этом она не отводит взгляда, не пытается больше вырваться. В один миг становится безвольной.

А я не понимаю, что происходит. Даже представить не могу. Но прекращаю давить и вытаскивать, забирать ее ад. Все еще держу нижнюю челюсть, но и только.

Смотрю. Так же, как в материальной реальности, за телом пса начинают просматриваться очертания Эли: ее лицо, ее губы и спутанные волосы. Глаза…

- Лис…

- Се. Ра. Фим, - зрачок расширяется, собачье тело в миг возвращается на место, становится плотнее, тверже. Что-то неуловимо меняется.

Ад Элисте вырывается на волю из-под моего контроля, сшибает меня с ног, так резко, что я только в последний момент успеваю переместить испуганно взвизгнувшую Дашку себе под бок.

Напротив вверх взмывает пламя. Стена яростного огня, скрывая за собой собаку… Элисте…

Трещит, обжигает, целует жаром крылья и кожу, оглушает на короткие мгновения.

Я смотрю на это яркое, неуместное в пустоте пятно, смотрю и чувствую, как сдавливают голову и грудь тугие титановые кольца. Смотрю на рваные, ало-кровавые языки, танцующие в сером воске, задыхаюсь. Мне кажется, что на собственной коже я чувствую пепел и сажу.

А потом сквозь гул и рокот огня, сквозь треск сухих поленьев до меня доносится голос. Мертвый голос. Знакомый.

- За что твой Бог и его слуги простили меня, серафим? – звучит безжизненное эхо, заглушая рев пламени. - Почему мне даровано такое прощение?

Внутри огня – силуэт. Размытая, невнятная фигура, как фитиль. И пока этот фитиль есть, есть и пламя. Вокруг запах паленой плоти, кожи, кипящей крови. Мерзкий запах.

- Ради этого ты так отчаянно тащил меня к своему богу, ради такого прощения?

Гул в моей голове нарастает, почти разрывает, заставляет скрипеть зубами.

Первые несколько мгновений.

Гул, ор, звон. Я не могу пошевелиться, вдохнуть, моргнуть. Не могу разлепить собственные губы.

Ревет пламя, смеется каркающе из его нутра человек.

- Тебя он тоже простит, как думаешь? Так же?

Я все-таки вдыхаю. Втягиваю раскаленный воздух, закрываю глаза и встаю на ноги, поднимая Дашку.

- Грязный прием, тварь, - цежу сквозь зубы.

Больше не мелочусь, простой взмах, просто расправить, выпустить все крылья, выпустить всего себя.

И пламя тут же гаснет, исчезает в мгновение жар, треск, голос, как будто и не было. Вообще все исчезает. Только собака все еще на месте, все еще смотрит на меня, стоя на дрожащих лапах, а потом валится вниз.

Еще миг и на ее месте – Элисте.

Она лежит неподвижно, с закрытыми глазами. Как и Лебедева, другая здесь: тоже тоньше, светлее, с длинными волосами, укрывающими тело. Почему-то здесь у нее темные волосы, завивающиеся крупными кольцами.

Лис уходит, бледнеет с каждым мгновением и растворяется в тумане, будто поглощенная им. И только после ее ухода я встряхиваюсь, снова нахожу собственную связь с телом, подставляю локоть для Дашки.

- Пора выбираться, мелкая. Просто глаза закрой и почувствуй собственное тело.

Лебедева кивает.

И я утягиваю нас из этого… чем бы оно ни было.

Открываю глаза там же, где и закрыл, напротив – Дашка, немного осоловевшая и растерянная, на полу у ее ног – собирательница, такая, как обычно, без призрачной маски собаки на лице, без натянутых канатов-мышц. Эли лежит на боку, дышит ровно, глаза закрыты.

Я осторожно тянусь к ней, чтобы понять, не навредил ли, не придушил ли ее пса, не рассчитав силы, не утянул ли слишком много. Чувствую, как мой ад обволакивает тонкое тело, как скользит вдоль, прислушиваюсь к ощущениям. К счастью, Громова просто спит, восстанавливает силы и сшивает прорехи в потрепанной шкуре чудовища.

Я встряхиваю руками и сосредотачиваюсь на Дашке.

- Как ты, мелкая?

- Устала, - еле ворочает она языком, голос тихий, глаза закрываются, кажется, что без ее ведома и контроля. – И очень испугалась.

- Больше такого не повторится, - говорю, прижимая девчонку к себе. – Обещаю. И прости, что не был рядом. – Она теплая и острая: все те же угловатые черты лица, костлявые локти и коленки. На левой – темнеют синяками следы пальцев Эли.

Мелкая смотрит удивленно первые несколько секунд, а потом просто качает головой. Ее клонит в сон, даже Элисте, лежащая рядом, вызывает лишь еще один короткий удивленный взгляд.

Но, несмотря на усталость, соображает мелкая все еще хорошо, достаточно хорошо, по крайней мере, чтобы сложить два и два.

- Дурак ты, Зарецкий, - будущая верховная тяжело прислоняется к кровати, выбираясь из моих рук. – Спасибо тебе, - проводит рукой по волосам и снова возвращает взгляд к Громовой. - И ей, наверное, тоже спасибо, - бормочет едва слышно и хрипло.

- Ложись-ка ты спать, Дашка, - я встаю и помогаю Лебедевой перебраться с пола в постель.

- А…

- Мы поговорим обо всем, когда ты проснешься… когда вы обе проснетесь, - я стараюсь убрать из голоса рычание и не показывать мелкой степень собственной ярости. Надо чем-то занять руки, почти жизненно необходимо, поэтому я старательно поправляю чертово одеяло. – Я вернусь еще до того, как вы проснетесь.

- Куда ты…

- Все, - качаю головой, касаюсь кончиками пальцев лба мелкой, - спать.

Дашка проваливается в сон тут же. А я перемещаю руки под цыплячью шею.

Надо перекрыть вообще любой доступ к ней. Абсолютно любой. Даже самый маловероятный. Я вытаскиваю из себя кусок сырого, плотного ада и пеленаю в него мелкую с ног до головы. Она будущая верховная. Темная. Ад навредить ей не сможет.

Через несколько минут, когда Лебедева полностью закрыта, я поднимаю на руки Громову и отношу к себе в спальню. Проделываю с ней все то же, что и с Дашкой, стараясь гнать от себя мысли о том, что случилось в сером нигде.

На самом деле получается прям хреново. Прям очень хреново.

Огонь, ее фигура в языках пламени, слова, все еще звучащие в голове похоронным колоколом. Не понимаю, почему сознание так упорно за них цепляется, почему они продолжают всплывать.

Эли – адский пес, читает в душах. Она считала меня с поразительной легкостью, потому что я касался уродливой собаки, потому что последнее, о чем мы говорили, было прошлое. Этот самый голос, этот самый костер, площадь, мощеная камнем, толпа, как вороны на погосте.

Память – странная штука. Я не помню лица человека, не помню даже цвета его волос, а вот голос и слова помню. Каждое его слово, смех.

Башка трещит.

То ли от злости, то ли от растревоженных воспоминаний. Я бросаю на Громову последний взгляд и выхожу, спускаюсь вниз, вытаскивая телефон.

Сообщение от Клима искушает, манит и зовет, но… До того, как я навещу северный ковен, мне надо закончить еще одно дело.

Неплохо бы, конечно, еще заглянуть к смотрителям и посмотреть на тела, но… Проблемы надо решать в порядке очередности. А с учетом произошедшего на первом месте Дашка и ее безопасность, не только от северного ковена, но и от любых других ведьм. Поэтому я оставляю коту – сладко дрыхнущему на моей подушке – пожрать, а сам мерцаю в «Безнадегу».

К моему удивлению в баре – битком. Вэл зашивается, носятся между столиками девчонки, за дряхлым, как моя совесть, пианино - Мэри. Снова пьяна вусмерть, снова просто сидит и пялится на клавиши, не в силах к ним прикоснуться.

Еще полчаса и начнет реветь, еще через час Вэл под громкие протесты отправит красотку домой, чтобы через неделю я нашел ее на этом же месте в точно таком же состоянии: с размазанной помадой после спешного минета и мелкими смятыми купюрами в сумочке.

Мэри…

После смерти мужа немного тронулась головой, несчастная Мэри – Мария Колесникова по последнему паспорту – живет в своем мире так давно, что уже, кажется, и не помнит, когда жила по-другому. В бар она приходит по пятницам, заказывает бутылку водки и пялится на чертово пианино. Ратмир любил слушать, как она играет, Ратмир действительно любил свою жену. Любил так, как только мог человек любить иную. И она любила его. До сих пор любит.

Человек – самый отстойный выбор для иного, полная задница.

Вэл обеспечивает Мэри водкой, зал бара – третьесортным сексом в подворотне, «Безнадега» делает блеклые, отрывочные воспоминания картинками с дополненной реальностью. В баре светлая разговаривает с мужем, в баре ей кажется, что он сидит рядом с ней за дряхлым, чихающим пианино, кажется, что отвечает на вопросы, смеется пьяным шуткам, гладит волосы и улыбается…

Человек – очень хреновый выбор. Визиты сюда – тоже выбор, но уже другого сорта. И не менее хреновый, должен заметить. Воскрешать из мертвых я не умею, увы и ах, жизнь – иногда полный отстой.

- Босс? – отрывает меня от разглядывания девушки голос Вэла, - я думал…

- Подумай в обратную сторону, Вэл, - качаю головой. – Оставь вместо себя кого-нибудь из девчонок и поднимись в кабинет, надо поговорить, - я перегибаюсь через стойку, подхватываю бутылку бренди и мерцаю к себе.

Почему-то пьяная, потасканная иная все еще стоит перед глазами, вызывает горечь на кончике языка. И мне приходится прилагать усилия, чтобы отогнать этот навязчивый, прилипчивый образ. Помогает простая необходимость связаться с Советом. И я должен успеть как раз до появления бармена тут. Надеюсь, что звонок будет коротким, мне не особенно улыбается сегодня разговаривать. Даже челюстью шевелить больно: каждое движение отдается в воспаленных мозгах.

К удивлению, у Саныча срабатывает голосовая почта, и я выдыхаю с облегчением. Автоответчик точно сэкономит мне время, а главе Совета – нервы. Я быстро надиктовываю голосовое и прежде, чем мужик успевает поднять трубку, отключаюсь. Вытаскиваю из тумбочки бокал, наливаю в него бренди и следующие пару минут наслаждаюсь напитком. Вдыхаю запах, катаю на языке.

Давлю воспоминания. И головную боль.

В основном воспоминания, конечно, класть мне на трещащую башку. А они лезут, как тараканы в темноте кухни, как крысы, как мясные мухи на падаль. Подробности, детали, даже запахи и звуки. Все то, что я считал давно погребенным под слоем новых лиц, лет, веков, других деталей и событий, вдруг отряхнуло пыль и пепел, комья тысячелетней земли и протянуло ко мне изъеденные временем, но сильные руки, вонзило отравленный кортик через левую глазницу прямо в мозг.

Я помню теперь дом у леса и шум моря, вкус вина на губах и запах цветущей вишни. Середина весны на севере Франции: краски и стрекот, щебет, клекот, сошедшие с ума от запахов и звуков соловьи. Первые дикие травы. Почему-то помню, как пахло смятой, сочной травой. Помню темный, потрепанный плащ в заплатках на внутренней стороне и длинные пальцы, тянущиеся за яркими синими цветами. Горечавка.

Но…

Горечавка… это уже середина лета, так ведь?

Помню ландыши, незабудки, змееголовник. Слишком много цветов для середины весны. Слишком много запахов даже для Альп.

Я помню все, но лицо травника вспомнить не могу. Наверное, он был высоким, наверное, жил не один. Но и лица его семьи, хоть какой-то намек на них, тоже стерлись из памяти, как и название города. А вот костер и мощеная камнем площадь, пепелище… Все это яркими вспышками, болезненно-острыми черными мазками засело, как иголка, в памяти.

Я пришел на ту площадь потом, видел черные бревна, тлеющие угли, видел, как кружится в воздухе пепел, видел обугленное тело, расплавленный кулон на шее.

Я пришел туда, потому что Он мне позволил…

Кулон.

Что-то простое, какой-то оберег, переплетение линий, на толстой серебряной цепочке. Что-то…

- Босс, о чем вы хотели поговорить? – голос Вэла заставляет тряхнуть головой, оторвать взгляд от бокала, вынырнуть.

- У нас на сегодняшний вечер, - кошусь я на часы, - часов на восемь назначена закрытая вечеринка, Вэл.

- Закрытая?

- Самая что ни на есть. Вход закрыт для всех, кроме ведьм.

- Но как…

- Просто не пускать, - пожимаю плечами. – Я об этом позабочусь. Твоя задача – предупредить девчонок. У них выходной. Оставишь только Майю.

- Да, босс, - растеряно бормочет бармен, опускаясь в кресло напротив. Смотрит испуганно, почти затравлено.

Пока он переваривает информацию, я достаю из тумбочки еще один бокал, наливаю бренди, подталкиваю к Вэлу.

Он делает один большой глоток, морщится, зажмуривается.

Мальчишка… Совершенно не умеет ценить хорошие напитки. Я даю ему еще немного времени на продышаться и уложить все в голове. Когда серые глаза наконец-то снова фокусируются, я доливаю в бокал еще бренди и перехожу к главному:

- А теперь расскажи мне, как выглядела ведьма, которая приходила сегодня. Вспомни все, о чем говорила, вспомни, во что была одета, когда появилась и когда ушла.

Камер в «Безнадеге» нет и никогда не будет. Приватность клиентов – одно из главных условий процветающего бизнеса. Вместо камер у меня Вэл и девчонки.

И бармен мне сейчас обязательно обо всем расскажет.

- Да обычная совершенно, - Вэл делает еще один жадный глоток, тянет себя за левую мочку уха, силится вспомнить. – Платье белое ниже колена, куртка кожаная, волосы русые, рюкзак за спиной, лет двадцать пять, шарф кра…

- Погоди, - поднимаю я руку, обрывая бармена, - ты испугался двадцатипятилетней девчонки?

Я воскрешаю в памяти наш короткий телефонный разговор. «Я прошу об услуге. Для ковена», - ну или что-то типа этого. И да… по голосу ей вряд ли можно было дать больше тридцати.

- Аарон, - хрустит Вэл шеей, - она – ведьма, ты знаешь, что я их терпеть не могу. И она не производила впечатление просто ведьмы. Ты знаешь…

- Знаю, - киваю согласно, - ты их чувствуешь.

Валентина по батюшке Сергеевича очень-очень давно прокляли. Вот и мается он третью сотню лет, коптит землю, не переносит солнечный свет, сдохнуть все никак не может, а все потому, что соблазнил когда-то девчонку деревенскую, провел с ней неделю и свалил. А она влюбилась да так, что жить без Валентина не захотела, повесилась. Сестра и отомстила молодому барскому сынку. Прокляла на жизнь среди отстоя и на тягу к чужим страхам. А любопытный побочный эффект предвидеть не смогла: Жильцов чувствует ведьм за версту и за версту старается их обходить.

- Сильная она, - снова дергает бармен себя за ухо. – Сильнее многих. Шипела змеей, хуже Гада, ядом плевалась, проклятьями грозила. Я три бокала грохнул, а она просто стояла и смотрела. Народ в зале нервничал.

- Ладно, детали опустим, - машу рукой, - что еще запомнил?

- Глаза зеленые. Настойчивая очень, такая… Как-будто к отказам не привыкла. Знаешь, есть такая категория женщин. Стерва-настоящая-прожженная.

- Все ведьмы стервы, Вэл, - усмехаюсь. - Говорила что-то?

- Нет. Ничего конкретного. Сказала, что ей надо найти кого-то, срочно. Тебя требовала.

- Заказывала что?

- Херес, - пожимает Вэл плечами.

А я хмурюсь. Херес…

В моем баре не посетитель выбирает напиток, «Безнадега» сама определяет, кто и что будет пить, и херес… что ж… определенно стоит пообщаться с этой ведьмой поближе. И мне кажется, что я даже знаю, кто она такая.

Темная, из северного ковена, сильная, с зелеными глазами, настойчивая. И пришла она как раз тогда, когда Дашка оказалась затянута в сиркленавдед.

Я верчу мысль в голове под разными углами, и чем больше верчу, тем больше убеждаюсь в том, что прав. Знал я одну ведьму… Тоже ко мне приходила, не так давно, кстати, лет пятьдесят назад. И я даже помню, о чем она просила, точнее о ком.

- Босс?

- Спасибо, Вэл, - киваю я бармену. – Можешь идти, - и прежде, чем он выйдет за дверь, добавляю: - Полагаю, гостей стоит начать выпроваживать примерно через час. Начни с Мэри.

- Да, босс, - Вэл выскакивает с такой скоростью, что на доли секунды кажется, что он меня боится. Хотя… может и боится, я сегодня в особенно благодушном настроении, ад рвется на свободу и не чувствовать этого Валентин не может.

Я тянусь к мобильнику, открываю сообщение от Клима, смотрю на три короткие строчки. Растягиваю губы в улыбке, и, как и Вэл до этого, залпом допиваю бренди. Пустой бокал со стуком опускается на стол.

Не ту, не ту девчонку выбрал ковен для нападения.

Старая усадьба под Зеликом выглядит как… как пристанище для ковена. Забор, огромная территория, запах мха, давленой брусники, жимолости, на деревьях по периметру кое-где еще сохранились листья. Болотно-зеленый двухэтажный дом – какой-то дикий обрусевший модерн, круглая огромная мансарда над главным входом, башни с левой и правой стороны, подобие кованых балюстрад на крыше, укрытой серой черепицей. Голые кусты тянут руки-прутья сквозь решетки забора, хрустят ветками, как костяшками пальцев, земля укрыта гниющими листьями.

Я стою у ворот и лениво наблюдаю за тем, как пробивающееся сквозь тучи солнце бросает на потемневшее от времени дерево блеклые тошнотно-желтые пятна, стараюсь понять, сколько внутри ведьм и есть ли там те, кто мне нужен.

Вряд ли, конечно, они успели разбежаться, не после того, что сделали, не после того, как Эли сожрала их мертвых. Интересно все-таки, скольких она успела проглотить?

На часах – семь утра.

Я никогда тут не был, поэтому добираться пришлось дольше, чем могло бы быть в идеале. И этот прискорбный факт снова не на руку ведьмам, потому что… Ну, потому что именно это та самая капля, которой не хватало для того, чтобы взбеситься окончательно.

Я еще раз оглядываю дом. Сзади него небольшой лес, за лесом - кладбище. Чудесное место, прекрасная экология, тихие соседи… как раз для ковена.

Я толкаю ворота, пересекаю двор, почти не глядя по сторонам, не обращая внимания на вспыхнувшие охранки, и открываю дверь.

Ладно. Ломаю дверь и ворота.

С трудом удерживаю крылья от проявления. Башка все еще трещит.

В холле темно и пусто, в доме тихо, воняет травами и паленой шерстью, под ногами что-то скрипит и хрустит, как песок. Скорее всего, ведьмы спят – восстанавливаются. Защита дома немного давит на плечи и шею, ерошит волосы, покалывает кончики пальцев. Я вижу, как мигают руны на стенах и полу, мне для этого даже напрягаться не приходится.

Но серьезно, все это не так раздражает, как навязчивый резкий запах.

- Хозяюшки! – зову я в темноту второго этажа и разворачиваюсь к первому попавшемуся проему.

Да ладно?!

Это гостиная, достаточно современная и комфортная, этакая скандинавская простота, у дальней стены есть даже небольшой камин, несколько кресел возле него, столик с какой-то макулатурой. В камине тлеют угли и дымятся остатки трав, в поленнице почти не осталось дров.

Башка трещит все сильнее.

Щелчком пальцев я открываю окна, включаю свет и опускаюсь в кресло. А наверху уже слышится движение: шаги, скрип половиц, хлопанье дверей.

Проснулись.

Не уверен, на самом деле, что разбудил их, позвав, скорее всего, ведьмы проснулись от сработавшей защиты дома. Все-таки эта самая защита здесь хорошая, сильная. Достаточно сильная, чтобы я ощущал ее на коже.

И все же сколько их там? Мне кажется, что я чувствую всех. Всех тех, кто приходил к Дашке, кто затянул ее в транс. Сила ведьмы – как отпечатки пальцев, у каждой своя, перепутать, если знать где и что искать, очень сложно. А эти… особенно не прятались, не сочли нужным даже немного потрудиться над тем, чтобы замести следы. Я почувствовал их там… в сером ничто, куда впустила меня Элисте. Уверен, Эли тоже их почувствовала.

Шума на втором этаже все больше, больше звуков, больше движения, слышно даже бормотание. Не отдельные слова, просто гул речи.

Я кошусь на часы.

Ведьмы не особенно спешат. Меня это не особенно радует… Надо бы их поторопить.

Я нахожу взглядом ближайший ко мне рунный символ – как раз под столиком – и наступаю на него ногой, вдавливаю в пол. Рисунок вспыхивает тут же, заставляя немного прикрыть глаза.

Обычный иной без специальной настройки эти символы не заметит, они достаточно хорошо замаскированы, спрятаны, в них достаточно силы и мощи. И я отдаю должное ведьме, которая ставила защиту – наверняка верховная – продолжая давить на рисунок.

Руна под каблуком дрожит, крошится, я наблюдаю, как змеятся по линиям трещины, как узор мерцает холодным белым, как пульсирует надломано и нервно, бьется и сопротивляется моему давлению, словно живой.

Хагалаз.

Был Хагалаз и нет хагалаза.

Руна темнеет, покрывается бесчисленным множеством трещин, снова мерцает отрывисто и часто несколько раз, а потом гаснет и остается черной, будто выжженной в дереве.

Вздрагивают на миг и тоже мерцают пару раз лампочками новогодней гирлянды остальные руны усадьбы. Жирная трещина проходит через соседний с хагалазом эйваз, как раз посередине. Мне кажется, что я почти слышу, как стонет дом.

Убираю ногу, прикидываю, стоит ли ломать еще что-то. В конце концов, вполне вероятно, что эта усадьба – Дашкины будущие владения.

И кажется… я не особенно удачно одет: туфли и брюки однозначно жалко, да и кожанку, пожалуй, лучше снять.

Я выпутываюсь из куртки, перекидываю ее через спинку кресла, откидываюсь назад. Снова жду.

Что-то долго они… Хотя голоса со второго этажа становятся громче, тон – более взволнованным.

Звук шагов раздается теперь на лестнице, но, вопреки ожиданиям, первым, кого я вижу в проеме двери, становится пес. Серо-белый, не особенно большой, с хвостом-рогаликом и торчащими ушами. Псина смотрит на меня от порога несколько секунд, а потом все же делает шаг в комнату. Собака входит осторожно, цокает когтями по дереву, скалится, смотрит на меня агрессивно. Напряженное тело, натянутые мышцы. Красивый, на самом деле, пес.

Чей-то страж, некое подобие фамильяра.

- Не советую, приятель, - качаю головой. – Иди-ка погуляй лучше.

Еще один щелчок пальцев, и пса выносит за порог, потом выкидывает на крыльцо, с глухим смачным стуком захлопывается за ним сломанная мной деревянная дверь.

Сопутствующий ущерб – не моя тема.

Хотя если ведьма, которой он принадлежит, здесь, собака все равно умрет. Жаль.

Наконец-то в проеме появляются те, ради кого я сюда и пришел.

Сразу все. Целая толпа разношерстных вздрюченных баб, выражение лиц – загляденье.

Ладно, не толпа, всего шестеро.

- Доброе утро, дамы, - склоняю я голову, рассматривая цвет северного ковена. Отмечаю, что девчонки, о которой говорил Вэл, среди пришедших нет, впрочем, как нет и знакомых лиц. – Проходите, присаживайтесь, - приветственно машу рукой. – Нам есть о чем побеседовать.

Они берут себя в руки быстро, но с разным успехом. Первой приходит в себя немного упитанная брюнетка. Ведет плечами, вздергивает подбородок, стремительно проходит внутрь и опускается напротив меня. На ее руках куча кожаных браслетов, темные волосы в беспорядке, она кривит губы и смотрит с вызовом.

Остальные рассасываются по комнате, я чувствую их взгляды, прикосновения силы, слишком осторожные и слабые попытки понять, кто я такой. Брюнетка пока не лезет.

- Кто ты? – властные нотки в ее низком грудном голосе и плохо скрытое раздражение.

- Твоя кара за грехи, - улыбаюсь почти дружелюбно.

Я рассматриваю бабу перед собой с нескрываемым любопытством, ничего не стесняясь. Мне действительно интересно, как выглядит та, что готова была убить семнадцатилетнюю девчонку ради силы верховной. И у меня нет сомнений в том, что именно эта тетка – «инициатор блестящей идеи». У ведьмы тонкие губы, большие даже красивые глаза, идеально ровная спина, под браслетами на запястьях татуировки. Она сильная, властная и тупая… к ее же несчастью.

- Смелые слова, - цедит баба. – Ты хоть знаешь, в чей дом пришел, иной?

- Догадываюсь, - киваю лениво.

- И чего ты хочешь?

- В конечном итоге - убить вас, - пожимаю плечами.

На миг в комнате воцаряется недоверчивая тишина, так же недоверчиво смотрят зрители в темном зале на фокусника, распилившего только что ассистентку. Еще через миг раздаются смешки. Первой, конечно, смеется королева улья. Объемная грудь под тонкой бордовой водолазкой ходит ходуном, губы кривятся еще более надменно и самодовольно.

- Смелый мальчик, - раздается откуда-то сбоку, заставляя немного повернуть голову. У окна, скрестив на груди руки, стоит еще одна брюнетка, тоньше и изящнее, чем тетка напротив. На ней нет ни браслетов, ни татуировок, одета в джинсы и толстовку, на пальцах массивные серебряные кольца. Ее лицо похоже на птичий череп: вытянутые, острое, длинное. Нос, как клюв, внимательные темные глаза, туго стянутые на затылке волосы.

Ее выпад я игнорирую, окидываю взглядом остальную четверку. От них тянет силой. В основном средней, такой, как у Мизуки. Они ищут следы крови на моих руках, следы порезов, осматривают пол рядом с уничтоженной мной руной. Само собой, ничего не находят.

Бедняжки.

Совсем не понимают, в кого вляпались. Наверное, надо намекнуть как-то…

- Скажи мне, ведьма, - возвращаю я взгляд к бабе в кресле, - сколько твоих мертвых сестер уничтожила моя подруга сегодня? Как сильно вас потрепало?

Удивление на лице тетки сменяется осознанием и пониманием в один миг, но все равно недостаточно быстро. Я успеваю насладиться обеими этими эмоциями почти сполна, улыбаюсь шире, с любопытством и удовольствием наблюдаю за реакцией. Ведьму раздувает, как фугу, наливаются краснотой щеки, темнеют глаза. Она силится ответить, но в первые мгновения не может.

А мой вопрос, между прочим, не праздный, мне важно понимать, какой именно части своего наследия лишилась Лебедева из-за тупости и жажды власти конкретно этой ведьмы.

- Урод, - наконец цедит сквозь зубы тетка и отрывисто взмахивает рукой, длинно выдыхая. На лице такая злоба, что мне кажется, еще немного и оно треснет, расколется, как хагалаз минутой раньше под моим каблуком, обнажая гнойное нутро.

Но вместо этого мне в затылок врезается сгусток чего-то липкого, горячего, гнусного.

Какое-то проклятье.

Врезается достаточно сильно, чтобы и без того трещащая башка почти взорвалась болью, заставив скрипнуть зубами.

Я пережидаю секунду гула в голове, веду плечами, запускаю пальцы в волосы и швыряю на пол, под ноги брюнетке липкую дрянь. Она коричнево-зеленая на вид, вязкая, скользкая, как густая слизь. Баба бестолково хлопает глазами, снова начинает раздуваться.

А я разминаю шею, снова веду плечами, концентрируюсь на остатках энергии, все еще висящей в воздухе. Нахожу тонкую нить и просто высвобождаю небольшую часть ада, приоткрываю крышку едва-едва. Сзади раздается ласкающий слух и приносящий мимолетное удовлетворение хруст костей.

Крак.

Почти сразу после этого глухой удар тела об пол. Звук падения мертвого тела на пол не спутать ни с чем, тело валится, как набитый рисом мешок.

Секунда тишины, короткий миг на осознание, а после яростный крик, бормотание, бабский скулеж и шум. Мертвую ведьму пытаются поднять, привести в чувства. Напрасно.

Я даю им несколько секунд, не свожу взгляда с насторожившейся и вмиг подобравшейся в кресле ведьмы.

- Заткнулись, - цежу сквозь зубы, выпуская еще немного ада на свободу. Чувствую, как пытается сопротивляться приказу оставшаяся пятерка, слышу, как они бормочут свои заклинания под нос, как звенят подвесками, кулонами, как тянут силу с изнанки этого мира, зовут своих мертвых, обращаются к силам, природу которых едва ли осознают до конца.

Ощущаю их страх.

Снова возвращаю взгляд и внимание к брюнетке.

- А ты говори. Скольких убила собирательница?

Тетка упрямо молчит, и приходится ее подталкивать.

Она морщится и кривится, ерзает, вцепившись пальцами в подлокотники, и в итоге сдается. Конечно, сдается. Все сдаются рано или поздно.

- Я не знаю точно, - шипит рассержено баба, - многих, - она дергает головой, напряжена и сосредоточена, больше не улыбается, создает какое-то заклинание. Я слышу, как стягивается к ней ад, как он ползет из щелей, оберегов и рун в этом доме, как по капле просачивается сквозь доски пола и стен. - Зачем ты пришел сюда? Чего ты хочешь?

От ведьмы пахнет кровью.

- Я уже сказал, - тру переносицу, - вашей смерти. Больше мне ничего не надо.

- Мы можем договориться, - улыбается дергано тетка. – Всегда ведь есть шанс, что…

- Не-а, - качаю головой. – Все свои шансы ты просрала, когда сегодня решила убить семнадцатилетнюю девчонку. Вы все просрали, на самом деле. Этой девчонке суждено стать верховной Москвы, и она ей станет.

- Что тебе до нее? – цедит баба. – Кто ты такой, чтобы влезать в дела ковена?

- Я – хозяин «Безнадеги», - отвечаю, чувствуя, как по ногам скользит еще одно проклятье, на этот раз холодное, острое.

Они реально очень-очень тупые. Это утомляет.

Крак.

И очередная мертвая ведьма где-то сбоку. На этот раз визга нет, только прерывистые вдохи. Королева выводка, однако, особенно расстроенной по этому поводу не выглядит, скорее еще более злой и напряженной.

- Это не ответ на мой вопрос, - качает головой ведьма. Признаю, держится она хорошо. Все еще уверена в себе и самодовольна. – Какое тебе дело до девчонки, хозяин «Безнадеги»? И почему ты отказываешься от сделки? Ты же этим славишься, Шелкопряд?

Я медлю некоторое время, делаю вид, что всерьез раздумываю над словами бабы, подпираю рукой подбородок.

- Хочешь сделку? – спрашиваю тихо.

Тетка улыбается немного увереннее, она еще не готова праздновать победу, но близка к этому. У глаз заметны морщинки, морщинки на переносице и в уголках губ.

- Ладно, - продолжаю. - Давай заключим сделку. Собери южный, восточный и западный ковены сегодня в моем баре. Предложи устроить там шабаш.

- Всех? – взмывают вверх идеальные брови.

- Разумеется нет. Собери верховных и их ближайший круг, скажи, что хочешь обсудить смерть вашей главной.

- И ты оставишь нас в покое? – подается ведьма немного вперед, ближе ко мне. Я чувствую запах мяты и чего-то еще, чего-то тяжелого, резкого.

- И я оставлю вас в покое, - киваю. Господи, кто учил этих ведьм заключать сделки? Кто вообще их учил? Баба молчит некоторое время, барабанит пальцами по оббитому синим подлокотнику кресла, а я с трудом сдерживаю ад и желание ее убить, с трудом заставляю себя оставаться на месте.

- Ладно, - кивает в итоге ведьма, чуть поворачивает голову. – Фира, принеси мобильник.

Мне хочется заржать, хочется так сильно, что подрагивают уголки губ. Современные ведьмы и современные технологии. Ну разве не прелесть, а?

С дивана поднимается блондинка и скрывается наверху, звеня бесконечными подвесками на шее и сверкая стройными ногами. Она быстрая, гибкая и тонкая, выглядит приятнее остальных, кажется менее злобной.

Жаль ее. Самая молодая из всех.

- Ты так и не ответил на второй мой вопрос, что тебе до девчонки? – отвлекает меня ведьма. - Какое дело до того, станет она верховной Москвы или нет?

- Можешь считать ее моим личным фетишем, - пожимаю плечами.

- Ради фетишей не убивают, - усмехается ведьма. – Ответь мне, Шелкопряд, - она добавляет в голос силы и патоки, и я делаю вид, что ведусь на этот цирк уродов. В конце концов, мне действительно надо, чтобы она собрала в «Безнадеге» шабаш.

- Три года назад из-за другой сделки я помешал одному ритуалу. Японская диаспора – те еще выдумщики, знаешь?

Ведьма неуверенно кивает.

- Девчонка должна была пойти на разделку, как кусок говядины: сердце, печень, репродуктивные органы, мозг. В результате не пошла, в результате теперь – под моим покровительством.

На самом деле все было немного не так, и покровительство над Дашкой изначально планировалось лишь как временная мера, но… Все течет, все меняется, не так ли?

Я пришел в тот подвал не за Дашкой, я пришел, чтобы прикончить другую ведьму. И прикончил, пока Лебедева приходила в себя в соседней комнате, где было меньше трупов и больше свежего воздуха. Три года назад на холодном прозекторском столе корчилась, умирая, японская прорицательница. Именно ей на завтрак, обед и ужин предназначались Дашкины органы и кровь. И пока я стоял над ней, пока смотрел, как жизнь вытекает из тела по капле, думал о том, почему они выбрали именно Лебедеву.

Любопытство… Простое любопытство, кто из нас не без греха?

В итоге прорицательница призналась: выбор был не случайным. В своем хрустальном шаре, в кофейной гуще или где они там смотрят, провидица увидела, что Дашка станет одной из самых сильных верховных. Японка верила, что, если съест органы, то получит часть Дашкиной силы.

Не получила.

И эта тоже не получит.

Королева улья кивает так, как будто все поняла, многозначительно мне улыбается.

Я продолжаю строить из себя ведомого теленка, заставлю зрачки расшириться, делаю собственную улыбку более мягкой. Тетка тянется к моей руке, предвкушение во взгляде и на лице. Во теперь она действительно празднует победу.

Блондинка с мобильником появляется за креслом временно главной ведьмы в тот момент, когда пальцы с копотью на ногтях почти касаются моих.

- Я принесла.

Ведьма вздрагивает на своем месте, отшатывается от меня, с силой и злостью выхватывает у девчонки телефон, прожигает несчастную яростным взглядом. Та отвечает ей не менее ласково, что-то шипит едва слышно. Что-то типа «я тебя предупреждала» и возвращается на диван.

Брюнетка посылает мне очередную заискивающую улыбку.

А я поднимаюсь на ноги, обхожу ее кресло, кладу руки сзади на плечи.

- Пиши, - говорю на ухо, склоняясь к бабе, чувствую, как она вздрагивает. Дико воняет кровью. - Пиши так, чтобы я видел.

И ведьма покорно набирает нужный мне текст.

Крак, крак.

Ломаются шеи двоих оставшихся, когда поставлена последняя точка и сообщение отправлено.

- Ты обещал, - дергается под моей рукой тетка, дрожит, боится.

Сладкий, сладкий страх.

- Я разве нарушил обещание? Смотри, я подарил им полный покой.

И до нее наконец-то доходит. Я ощущаю, как в один миг меняется все: поза, сила, чувства, биение сердца и ток крови в венах, как ядом впрыскивается в кровь адреналин не состоявшейся верховной.

Сладкий, очень сладкий страх, дикий ужас.

И все равно недостаточно.

Я щелкаю пальцами, и на несуразном столике появляется урна.

Ведьма забывает как дышать.