Бар "Безнадега"

Глава 4

Андрей Зарецкий

Дверь снова открывается только минут через десять. За это время я успеваю более или менее разобраться с духом в горшке. Он не обезврежен и не испорчен, просто спит. Своего рода душевная кома. И пока я разглядываю урну на столе, в помещение влетает девчонка, останавливается посреди кабинета, вздрагивает от звука щелчка за спиной. На лице и правда разводы от туши и слез. У нее темно-русые волосы, аккуратный нос и глубокие карие глаза. Действительно хорошенькая. Но… Тупая…

Смотрит на меня затравлено, кусает губы, сжимает в руках сумку.

Дама в беде.

Этакий образ невинного цветочка.

- Ты хотела меня видеть, - морщусь я. Мне не нравится то, что я наблюдаю, то, что ощущаю от девчонки. Там страх, отчаянье и… безнадега. И это все… какое-то слишком детское, слишком чистое. – Вот он, я.

- Вы… - тормозит девочка. – Говорят, вы решаете проблемы, – голосок дрожит, мягкий, неуверенный. Выдает куклу с головой.

Я молчу, смотрю на девочку. Желание напугать ее до истерики с каждой секундой, с каждым ее словом все сложнее и сложнее сдерживать. Не место таким девочкам среди иных, не место таким тепличным цветочкам в «Безнадеге», в моем кабинете. Она не может смотреть на меня, но и не смотреть не может тоже. Ее пугает обстановка, звуки снизу, тишина, воцарившаяся вокруг, ее пугаю я.

- Меня… Я…

Не знаю почему, но раздражает меня девка неимоверно. Пожалуй, раздражает примерно так же, как Игорек.

- Конкретнее, - я готов ее послать. Очень хочу это сделать, но… она ведь не отстанет. Снова припрется. Люди…

- Мне нужна помощь, и я готова заплатить, - вдруг вздергивает девчонка аккуратный острый подбородок.

Я поднимаюсь на ноги, обхожу стол, иду к ней. Она старается увеличить расстояние между нами, когда понимает, что я слишком близко, настолько близко, что мне удается рассмотреть зеленые искры на дне карих глаз, небольшую рану от зубов на нижней губе, почувствовать ее запах. Даже запах у нее невинный. Ландышами пахнет. Наверняка, краснеет от слов «сиськи» и «член».

- И чем же ты мне заплатишь? – я растягиваю слова, склоняясь к ее уху, скольжу пальцами вдоль руки. – Телом?

Девчонка дергается, шумно и рвано выдыхает.

- Или, может быть, своей бессмертной душой?

- Я… я… - она сглатывает, зрачки расширяются, слова звучат едва слышно, - нет.

- Что «нет»?

- Мне сказали, что вы…

- Ты.

- Что ты… - девчонка, как загипнотизированная, как послушная кукла, покорная и… скучная до зевоты. – У меня есть деньги. Я могу заплатить.

- Заплатить… Знаешь, чем мне платят обычно, девочка? Кровью, страхом, силой, сексом. Золотой Телец меня не интересует. Это просто бумага.

- Мне больше не к кому обратиться. Мне никто не верит, - шепчет девчонка побелевшими губами. – Страх… Я могу дать вам…

- Тебе.

- …сколько угодно страха, потому что мне очень страшно.

Я не убираю руки с ее плеча, не отхожу, не отодвигаюсь ни на миллиметр. Мне надо, чтобы она боялась, чтобы никогда больше даже не вздумала соваться в «Безнадегу». И да, страхом от нее действительно несет. Детским страхом, бескомпромиссным, нелогичным, наивным. Она боится так, как дети боятся монстров под кроватью, скрипа старых половиц, темного нутра шкафа. Как боятся идти по темному коридору к туалету, поэтому просят родителей оставить ночник включенным. Это… не тот страх, с которым можно сделать хоть что-то, который может быть полезным. Это бесполезный страх, потому что слишком чистый.

- Твой страх – третьесортное дерьмо, девочка. Знаешь, тут как с дурью: есть чистый кайф, а есть разбавленная дрянь. Ты мне сейчас предлагаешь именно второй вариант.

- Я… пожалуйста, выслушайте меня, - лепечет человек. – Я не хочу убивать, – и глаза так трогательно блестят, что меня тошнит.

- У тебя десять минут, девочка.

- Спасибо, - и слезы все-таки катятся по щекам, заставляя морщиться и кривиться. Я отхожу от нее, сжимаю переносицу. Желания утешать нет, желания выслушивать тем более. Кукла так и стоит посреди кабинета, старается справиться с собой, старается выглядеть не так жалко, побелевшие пальцы сжимают сумочку. Кукла маленькая и аккуратная, с ее бежевого зонта на пол уже успела натечь лужа, светло-серое пальто тоже явно мокрое. Кукле холодно в мокром, и она дрожит, но едва ли это замечает.

- Я… я не хочу убивать, - произносит девчонка снова, пока я подхожу к бару.

У владельца бара в кабинете свой бар – ну, ибо гонять туда-сюда Вэла плохо для бизнеса, а ночи у меня частенько выдаются долгими.

Я пробегаю взглядом по бутылкам в поисках Хеннеси, подцепляю по ходу бокал.

- Уже около трех месяцев мне снится один и тот же сон… И я сначала думала, что это просто кошмар, что за ним ничего не стоит, но… - это свое «но» девчонка почти проглатывает и судорожно, рвано вдыхает.

- Но?

- В этих кошмарах слишком много деталей, в них слишком много совпадений с моей реальной жизнью, с вещами и ситуациями, которые происходят со мной и моими знакомыми, семьей. Просто не бывает таких снов, понимаете? Просто не должно быть. Мне мерзко после них и страшно.

- Что тебе снится? – не выдерживаю. Терпение – не мой конек. Забота о запуганных людях тоже.

- Там, в этих снах я… убиваю... Везде кровь, на моих руках и одежде, на лице и…

Я все-таки нахожу чертов Хеннесси, наливаю коньяк в бокал, протягиваю девчонке, молча указываю на диван. Ее трясет так, что зубы клацают. Скорее всего, от холода и страха одновременно.

- И? – скрещиваю я руки на груди, опираясь о стол.

- И я хочу в них убивать, я хочу слышать крики, чувствовать боль и страх. Мне нравится слышать треск костей, мне нравится резать и кромсать, ощущать запах…

- Что за запах?

Неужели наклевывается что-то действительно интересное? Я внимательно еще раз оглядываю девчонку. Она не прикасается к коньяку, просто держит бокал в руках, смотрит в пол, говорит почти без эмоций. Выражение лица не разглядеть за волосами, но я уверен, что нежный девичий румянец превратился в трупную бледность, что губы все еще бесцветные. У нее, кстати, красивые губы. Да и вообще девчонка хорошенькая. Кукла.

- Горький. Я знаю, что он горький… Но во снах всегда сладкий. В этих снах я знаю, что так пахнет кровь. Свежая, еще теплая. И мне это… нравится… - она наконец-то делает глоток из бокала, морщится, кашляет, но потом глотает снова.

В девчонке нет ничего такого, по крайней мере, я ничего такого не вижу. Ни проклятий, ни печати демонов, ни следов бесов или чего-то еще, никакого даже самого простецкого вмешательства. Шизофрения… Ты ли это?

Но и на сумасшедшую она не тянет. Нет следов безумия в этой кукле, как нет сейчас и той жажды крови и чужих страданий, что она себе приписывает. Уж кого-кого, а повредившихся кукушкой я ощущаю вполне себе хорошо. С другой стороны, в этом мире нормальных нет. Все мы со сдвигом, и иные, и люди.

- Ты убиваешь кого-то конкретного?

- Нет, - почти выплевывает кукла. – Не знаю, - говорит уже тише. – Я никогда не вижу лиц. Одежду вижу, тела, кровь и… и то, что внутри. Но лиц никогда. Еще… мне стало казаться, что я не одна. Что делаю все… все то, что делаю, пока за мной кто-то наблюдает. Что именно для него я их убиваю.

- В жертву приносишь? - не знаю, как удается сдержать ехидство. Но каким-то чудом удается.

- Это не жертва. Это… - она всхлипывает, добивает до конца коньяк. – Я не хочу ничего взамен, но мне важно, чтобы оно видело, что я делаю.

- Как ты себя чувствуешь после таких снов?

- Плохо, - бросает она короткое и снова замолкает.

Допустим…

- Почему ты пришла ко мне? Как узнала про это место?

- Родители заметили мое состояние, забили тревогу, - нервно облизывает кукла губы, поднимая на меня взгляд. – Протащили через врачей.

- Ты им рассказала?

Я не сомневаюсь в ответе, который услышу. Как поступит маленькая, послушная, домашняя и очень напуганная девочка? Конечно, все расскажет. Непременно родителям.

- Да. И тогда после врачей случился психолог, - она криво и очень нерадостно улыбается. – Я все еще к нему хожу, и мы все еще копаемся в моем детстве.

- Копайтесь. Говорят, исповедоваться у них легче, чем у священников, психологи не требуют праведничества взамен. Правда, и грехов не отпускают.

- Ага. И легче мне не становится, - кривится девчонка. – К священнику я тоже ходила. А после него…

- К ведьме пошла? – вздергиваю я бровь.

Тянет заржать, но я мужественно держусь.

- К экстрасенсу, - вздыхает кукла. – Только после него к ведьме попала.

- Она ничего не смогла и направила ко мне? – девчонка под моим взглядом неуверенно кивает. – Как звали ведьму?

- Катерина, - лепечет совсем потерянно кукла, утыкаясь взглядом в бокал. – Сказала, что если ты не сможешь помочь, то мне не поможет никто. Посоветовала больше не ходить к ведьмам.

Катька… мог бы догадаться… Она любит такой типаж – несчастных, светлых дурочек. Я такой типаж не люблю, но… Это ж что за смертник решил устроить свои охотничьи угодья на моей территории? Потому что территория точно моя, ведь девчонка попала к Катерине.

Когда найду, ноги вырву.

- Ты живешь с родителями? – спрашиваю куклу.

- Нет, - совсем тихо отвечает она.

- С парнем?

- О… одна, - отвечает очень настороженно, вызывая у меня улыбку. – Какое это имеет значение? – опять нервно сжимает в руках сумочку. И уже другой страх забивает мне нос и рот. Щекочет, дразнит тварь внутри. Этот страх вкусный, из него выйдет толк.

- Раньше надо было думать, кукла. До того, как ко мне пришла, - еще шире растягиваю я губы в улыбке. Несчастная дурочка готова свалиться в обморок. Свалилась бы уже давно, если бы не коньяк. По ее лицу очень легко читать. И там не только страх. Второе ее чувство меня раздражает, огорчает и лишний раз убеждает в том, что кукла – тупая. Это не диагноз, это факт.

- Меня Варвара зовут.

- Все равно, - пожимаю плечами. – Иди домой, кукла.

- Вы…

В этот раз я ее не поправляю, потому что… наверное, действительно, лучше на «вы». Покорность, вежливость и ее «хорошесть» меня раздражают и утомляют. Лучик света, мать ее, в темном царстве «Безнадеги».

- …поможете?

- Возможно.

- Я заплачу! – вскакивает кукла на ноги и тянется к сумке.

- Заплатишь, конечно, - усмехаюсь, - только не деньгами.

Кукла сереет, трясет головой, сжимает и разжимает губы, на ресницах опять слезы, лицо теперь почти серое.

- Я… я не…

- Расслабься, кукла, твоя натура меня тоже не интересует.

- Тогда что… - она чуть смелее смотрит мне в глаза.

- Возможно, когда-нибудь, я попрошу тебя об услуге. И ты не сможешь отказаться.

Девчонка снова трясет головой, отступает назад, пятится к двери. Потому что наконец замечает то, чего не видела раньше: тени за моей спиной. Чувствует то, чего не чувствовала до этого, слишком поглощенная своим страхом: запах пламени и пепла.

- Но…

- Вали отсюда, кукла. Я найду тебя сам, - я подаюсь вперед, слегка ослабляю контроль, давая свободу своей сути, позволяя ей отразиться в глазах. Кукла давится воздухом, и через миг дверь за ней закрывается. Я продолжаю улыбаться. Давно я не отрывался на бесах. Еще дольше на демонах. Может, повезет на этот раз?

Шар на столе сообщает мне о том, что я тварь.

Божья, стоит заметить.

Я довольно скалюсь, осторожно подцепляю пальцами оставленный девчонкой бокал, переставляю его на стол и спускаюсь вниз, к Вэлу, чтобы дать указания по отношению к кукле.

Мне искренне интересно, чем простая девчонка могла зацепить кого-то из иных, а это явно работа не человека. Кого? Скоро узнаем.

В «Безнадеге» битком: бесы, несколько мелких демонов, ведьмы, нефилимы, парочка ангелов, бухой вусмерть одержимый. У барной стойки тоже не протолкнуться. Девчонки-официантки зашиваются, Вэл крутится, как заведенный. Все так, как надо, в духе и темпе этого бара. В его вкусе и его настроении.

Вокруг разлита меланхолия, немного лирики и капля осенней хандры.

Я с шумом втягиваю носом воздух и жмурюсь. Отличный вечер.

Меня никто не замечает, не обращают внимания, потому что я этого хочу. Бармен выслушивает внимательно, удивленно кивает, но обещает достать мне часть необходимого через час, а вторую часть уже к завтрашнему вечеру, спрашивает, прислать ли кого-нибудь в кабинет с ужином, и, получив ответ, снова возвращается к делам.

А мой взгляд почему-то падает на пианино, затем снова обращается к барной стойке, потом устремляется к столику, за которым вчера с Игорем разговаривала девочка Эли.

Элисте…

Зачем она приходит в «Безнадегу»? Что забыла в этом месте? Почему попросила в первый раз только вчера?

Эти вопросы интригуют. Она сама… интригует…

Дурацкое слово… Неподходящее для Громовой, потому что в нем есть какое-то намерение, нарочитость, умение. В Громовой этого всего нет. Она не хочет этого всего, оно ей не нужно, а что нужно, я понять не могу. И это раздражает… и, черт возьми, интригует. Не так, как с куклой и ее снами. С куклой – почти ничего нет, мне интересна не она, а тот, кто приходит к ней во сне. Это азарт. Не более. А с собирательницей… С собирательницей слишком много всего: раздражение, упрямство, интерес, возможно…

Желание?

Почему-то в голове мелькают картинки первой встречи…

Я заметил ее сразу, как только Элисте перешагнула в тот вечер порог «Безнадеги». Торчал возле стойки, говорил с одной из официанток, но вдруг что-то заставило отвлечься. Собирательница вошла… Вошла так, будто каждый свой вечер проводила именно здесь, так, будто ей все здесь знакомо, будто это… ее место, для нее. Расслабленная, растрепанная, стряхивающая с волос и рук капли тогда еще летнего дождя, с легкой усмешкой на губах, с той же насмешкой в ониксовых глазах. Не знаю, чем Элисте тогда привлекла мое внимание, но я заметил, как она прошла к столику, как бросила небрежно на потрескавшуюся поверхность телефон, как села спиной к залу.

Через неделю тоже обратил внимание, и после – у бара. Потом увидел в «Бэйсе», услышал краем уха, как она поет. Ничего особенного, просто заметил, но… Для меня и это – уже слишком много. Потом снова и снова.

Под пальцами я все еще чувствовал ее плечи. Она не испугалась. И это тоже удивляло. Я понимаю, почему она не испугалась Игоря… Но меня? Серьезно?

Стояла под теми фонарями пьяная, раздраженная, уставшая, но не испуганная, скорее безразличная. Безразличная и к тупым словам бывшего смотрителя, и к его нелепой попытке ее остановить, и к окружающему пространству в принципе. Ей на все было наплевать. Вот только на меня она смотрела странно, почти завороженно.

Ладно, на мое тело.

И все же…

А потом вдруг поморщилась. Поморщилась так, будто поняла, что вместо меня перед ней уже Игорь, и вчера, за столиком… Казалось, Громова четко уловила момент изменения. Казалось, будто у нее в голове просто нажали на нужный рубильник.

Странная девочка, непонятная.

Зачем же она все-таки приходит сюда? Сюда все приходят за чем-то. Всегда.

Я отрываю взгляд от пустого столика, замечаю Грэма, скрючившегося с самого края барной стойки. Грэм приходит в «Безнадегу» за тишиной. В его голове хохочут, кричат, скалятся, шепчут и бормочут убийцы. Признаются в своих преступлениях, строят планы на новые. Грэм слышит каждую больную фантазию, каждое ублюдочное желание. Во сне и наяву. Без остановки, выходных и перерывов на обед уже на протяжении двух лет. А «Безнадега» дарит ему тишину. Парню недолго осталось, на самом деле. Около полугода и либо он с этим справится, либо сойдет с ума и превратится в одного из тех, кто кричит, стонет и шепчет у него в голове. А дальше – совет и психушка. Потому что Грэм – честный, он – зарегистрированный.

Недалеко от Грэма – девочка-конфетка, сладкая мечта почти любого нормального мужика, сахарная вата и страшная стерва. Надя.

Надя сейчас клеит за столиком у окна очередного парня, приходит сюда именно за этим. Ну почти. За сексом, конечно. За сексом, которого больше нигде не сможет получить. За жестким грязным трахом, за похотью во всех ее проявлениях. Своей и чужой. Больше за чужой, само собой, желательно не человеческой. Ну тут уж каждому свое, главное, что Надя может найти в баре именно то, что ей нужно.

На другом конце, в самом темном углу – бес.

Фариз – та еще ушлая сволочь. Приходит в «Безнадегу» по средам и воскресеньям, забивается в этот свой угол, где раньше, до его появления, стоял бильярдный стол, и бухает. Бухает так, что даже мне на это смотреть тошно. Но бесу все побоку, уходит всегда на своих двоих. Сидит один, ни с кем не говорит, никого к себе не подпускает, не заглядывается на официанток, не делает ставок, не приторговывает втихую. Я знаю, почему он бухает, «Безнадега» знает, почему он бухает, сам Фариз тоже знает. Бес бухает, потому что без этого ему совсем тошно, без этого желание сдохнуть может превратиться в действие. Он мечтает сдохнуть, но не может. Увы и ах. Не может, пока не разрешит хозяин. А хозяин не разрешит, хозяину в кайф наблюдать за спивающимся бесом.

Фариз напоминает иногда меня. Меня когда-то давно. Того меня, которого не существует больше. Клео, Владимир, Зарина, даже Вэл – у каждого здесь есть причина, каждому «Безнадега» готова дать то, чего он хочет. Я готов дать.

Но не Элисте Громовой. Потому что я не знаю, я не понимаю, чего она хочет. Я даже страхов ее не вижу. А ведь их… их всегда гораздо проще увидеть, чем желания. Кто бы там что ни говорил, но страх – всегда дерьмо осознанное, сильное, болезненное. Боль считывать просто.

Только Громову прочитать ни хрена не просто, но…

Всегда есть «но», правда?

Я отворачиваюсь, возвращаюсь к себе. Ужинаю через полчаса и с удовольствием отмечаю, что Вэл принес именно то, что надо для духа в горшке. Труп отличный.

На духа трачу остаток вечера и ночи, а утром, как всегда, еду к Дашке.

Еду и матерюсь сквозь зубы, потому что Москва стоит намертво. Как вкопанная и двигаться не собирается. Я сбрасываю девчонке на телефон короткое сообщение, чтобы она обязательно меня дождалась, и пытаюсь понять, удастся ли объехать пробку, найти другой путь.

Не люблю навигаторы. Терпеть не могу. Поэтому полагаюсь только на свое знание города.

Но через час моих почти бесполезных петляний по узким улочкам накатывает очередное божественное откровение – если продолжу в том же духе, опоздаю окончательно.

Я паркуюсь в ближайшем дворе, закрываю тачку и проскальзываю в переулок. Здесь никого нет, слишком рано даже для дворников и любителей пробежек по утрам. По идее то, что я собираюсь делать, запрещено. Советом. Но… Не насрать ли мне?

Миг и я стою под козырьком знакомого подъезда, с очередной коробкой в руках, жду Дашку, удаляя сообщение из мессенджера. Еще непрочитанное сообщение. Странно, ей до выхода три минуты, по идее, она должна была давно прочитать мое послание.

Но ни через три минуты, ни через десять Дашка так и не появляется. Механический голос в трубке спокойно сообщает мне о том, что абонент не в сети, и заставляет хмуриться.

Я жду еще пять минут, снова звоню. Снова получаю тетку в трубке вместо Дашки.

Хмурюсь сильнее.

Дашка не опаздывает. Никогда. Дашка всегда подходит к трубке, отвечает на мои звонки. У нас с ней уговор.

И до сегодняшнего дня Лебедева никогда его не нарушала. Тишина в подъезде, тишина на другом конце провода меня беспокоят, поднимают и взбалтывают внутри что-то нехорошее, что-то… странное, неприятное. Я опять звоню, сжимаю руку на двери, слушая мерзкую бабу.

А потом дергаю ручку на себя, ломая доводчик. Слышится лязг и скрежет металла.

Дашка…

Я шагаю в вонючее нутро тесного, темного подъезда, поднимаюсь на площадку первого этажа и с облегчением слышу быстрый перестук кроссовок. Они считают ступеньки. Это Дашкины кроссовки и Дашкины шаги.

- Ты опять опоздала, - ловлю я не успевшую затормозить девчонку.

- У меня мобильник сдох, - поясняет она, цепляясь руками за мое пальто. – Я проспала.

Тонкие руки и тонкие пальцы, она сама как скелет, даже через ее куртку и свое пальто я чувствую выпирающие кости.

- Мне кажется, я жду твоего восемнадцатилетия больше, чем ты, - цежу сквозь зубы, сражаясь с самым мерзким и темным в себе, теряя на миг ориентацию в пространстве и осознание происходящего здесь и сейчас.

- Я еще ни на что не соглашалась, Андрей, - сводит девчонка черные брови, а потом выглядывает из-за моего плеча. – Это ты дверь выломал?

Странно, но именно этот вопрос помогает вернуться в реальность, встряхнуться.

- Сквозняк, - пожимаю плечами, выпуская Дашку, косясь на часы. – На что ты опаздывала?

- Почему в прошедшем времени?

Я только бровь вздергиваю, все еще ожидая ее ответа, прикидывая насколько могу все послать сегодня. Могу, конечно.

- На литературу.

- В общем, Дашка, в жопу твою литературу.

- Но… - отступает она на шаг, подозрительно на меня косясь. Этот шаг отдается гулким шуршанием в убитых стенах.

- Без «но», - я беру Дашку за локоть и вывожу из затхлого сырого подъезда, вызываю нам тачку. Дашка сопит и фырчит, дует губы, смотрит исподлобья, руки скрещены на груди. Это называется «грозный вид». Но ничего, кроме ехидства, он у меня не вызывает. Дашка очень смешная, очень категоричная, наверное, как все подростки, очень строгая для семнадцатилетней девушки. Семнадцатилетние девушки не должны быть такими.

- Я сейчас, по-твоему, должен сделать что? Покаяться? Проникнуться серьезностью ситуации? Испугаться?

Если бы Дашка не хотела, она бы не пошла. У этой девчонки яйца размером с кремлевские куранты, упрямство – толщиной с кирпичную стену.

- Ты должен понять, что я недовольна. Недовольна не потому, что ты делаешь, а как ты это делаешь. Может, у меня другие планы?

- Дашка, - закатываю я глаза. – Не будь занозой, высшее благо для женщины – умение промолчать и согласиться.

- «Всякая женщина, которая почитает мужа и не мучает его, будет счастливой», - выдает Дашка, сверкая на меня темными глазами, кривя губы в полной насмешки улыбке. – Так?

Ну надо же… Все-таки начала читать.

Я смотрю на нее какое-то время и улыбаюсь открыто, кошусь на экран телефона. Машина почти подъехала, осталось не больше двух минут.

- «Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью; а учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем».

Дашка закусывает губу, щурится, морщит лоб, пытается вспомнить, может, чтобы ответить, а может, чтобы просто вспомнить.

- Не помню, - сдается она через секунд десять моего пристального разглядывания. – Что это?

- Первое послание к Тимофею.

Дашка опять закусывает губу, снова морщится, думает. Пока она думает, подъезжает тачка, и я открываю перед девчонкой дверь, сажусь следом за задумчивой Лебедевой. Она молчит практически всю дорогу, не отрывает взгляд от дороги. В салоне пахнет освежителем, что-то приглушенно бормочет радио, водитель вроде даже нормальный: едет ровно, не дергается, не особенно уставший. Но, несмотря на это, я ему все равно не доверяю, я вообще не доверяю людям. Поэтому таксист везет нас к тому переулку, где я оставил собственную машину.

Я наблюдаю за Лебедевой всю дорогу от ее дома, откинув голову на спинку сиденья и прикрыв глаза. На улице снова дождь, а девчонка все еще молчит. И мне хочется знать, что творится в ее голове, что такого было в нашем разговоре, что она ускользнула от меня в себя.

- Ты зависла, Ребенок.

Дашка никак не реагирует, и я вижу понимающую усмешку водителя в зеркале заднего вида. Ага. Как будто он действительно понимает хоть что-то.

- Дашка? – я касаюсь ее ноги, и девчонка вздрагивает, но на меня не смотрит.

- Прости, задумалась, - немного заторможено отвечает мне Дашка, указывая на очевидное. – Андрей, - она продолжает смотреть в окно, на проплывающие мимо машины, на людей, на что-то еще. На меня не смотрит. Бледные руки расслабленно лежат на коленях, волосы немного растрепаны, говорит медленно, - скажи, почему вера такая?

- Что? – Я поворачиваю к Дашке голову не из-за вопроса, из-за тона, которым он задан, но Лебедева продолжает упорно пялиться на улицу.

- Ты слышал, - повторяет она. – Почему все так… Зачем такая жесть? Почему вера наказывает и запугивает? Разве она не должна дарить успокоение и любовь?

Я вздыхаю, тру переносицу. Она умеет задавать вопросы. Те и не те одновременно.

- Должна… не должна… Это тебе решать, Ребенок. Во что ты хочешь верить, а во что нет. Хочешь, можешь вообще на все положить. Коран, Тора, Библия… возьми из них лучшее для себя, остальное – смой в унитаз.

- Смыть в унитаз… Как что-то из этого? – фыркает Лебедева. - «Убивай гадалок, убивай скотоложников, убивай иноверцев, убивай тех, кто поклоняется ангелам, убивай «буйных и непокорных» детей»?

- Исход и Второзаконие, - киваю, снова улыбаюсь. - «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Неплохо, по-моему. Есть конечно еще над чем поработать, но посыл в целом верный. Это можешь оставить и в это верить. Если хочешь, - улыбаюсь еще шире, рассматривая девчонку.

- От Матфея, - закусывает Лебедева губу и тянется к ручке дверцы, потому что мы уже приехали, машина стоит на месте, а водитель таращится на нас. Дашка выскальзывает из такси прежде, чем я успеваю сказать что-то еще. Тоже тянусь к ручке дверцы, но взгляд водилы заставляет на миг притормозить. Он смотрит так, будто увидел Пугачеву на собственных похоронах: недоверчиво, недоуменно, с подозрением.

- Это все Гугл виноват и американцы, - пожимаю я плечами, несколько секунд наблюдая за работой мысли в голове мужика. Мужик очень старается.

А я все-таки дергаю на себя ручку и толкаю дверь. На таксиста уже плевать, потому что Дашка стоит почти рядом с моей машиной, все еще хмурится. И мне совершенно не нравится это ее настроение.

- Улыбнись мне, Ребенок, - пищит сигнализация. – Расслабься и поехали предадимся чревоугодию. Я сегодня еще не завтракал.

Девчонка кивает, садится на переднее сидение и улыбается мне как обычно. Знакомой и привычной улыбкой, снова становится беззаботной. Это не притворство, у Лебедевой с этим отвратительно хреново, просто она – ребенок, и удивительно легко переключается. Я везу Дашку в бургерную, где мы действительно объедаемся гамбургерами, выпиваем по огромному стакану кофе, а на десерт Лебедева уплетает свой кусок торта. Снова смеется, шутит и подкалывает меня. В школу я ее пирвожу только к третьему уроку, а потом возвращаюсь в бар, в свой кабинет, где на столе так до сих пор и стоит бокал, оставленный куклой. Но сосредоточиться не получается. Мысли почему-то снова возвращаются к Дашке и тому, что произошло сегодня утром. Надо купить ей новый мобильник, мне совершенно не нравится, что девчонка в любой момент может остаться без связи.

Но я все-таки заставляю себя закончить с бокалом куклы: снять с него то, что приведет меня сегодня ночью к ней в сон. Это несложно, скорее уныло, потому что требует сосредоточенности и внимания. Ну и заодно я лишний раз убеждаюсь, что девочка-цветочек не сумасшедшая и… всего лишь человек.

Жаль.

Безумно жаль. Было бы гораздо интереснее, если бы тут был какой-то подвох.

В бар я спускаюсь только ближе к семи вечера и застываю возле стойки, второй раз за этот день пытаясь справиться с собственным дерьмом.

За столиком у самого входа сидит Игорек. Сидит не один, сидит в компании Элисте Громовой, и, судя, по выражению лица собирательницы, достал он ее знатно.

Бесит.

Бесит так, что я почти готов спалить все вокруг к чертям собачьим. И дело не в Громовой, дело в Игоре. Он, сука, осмелился сюда вернуться.

- Игорек, - я застываю возле них, - я думал, мы друг друга поняли, но, видимо, стоит объяснить еще раз: катись нахер из моего бара, пока я тебе голову в задницу не засунул.

Игорь поднимает на меня застывший остекленевший взгляд, кривит губы и одергивает руку от ладони собирательницы.

Элисте тоже поворачивает ко мне голову, я не смотрю на Громову, но чувствую ее взгляд, чувствую так, будто она касается меня. Всего меня, а не только того, что на поверхности, и это странно.

Но с этим я разберусь позже, сейчас Игорь.

- Зарецкий, - едва слышно произносит он. – Я думал, «Безнадега» открыта для всех. Или ты переписываешь правила на ходу?

- Тебе не нужен этот бар, - качаю головой. – И ты испытываешь мое терпение.

- Чтобы что-то испытывать, нужно это что-то иметь, - кривится шавка совета. – Тебе не свойственна эта благодетель.

- Игорь, серьезно, тебе пора. Тебе очень-очень пора, поверь мне.

Мужик нервно передергивает плечами, хмурится, кривится, спина напрягается, но он продолжает сидеть на месте, взгляд перебегает с меня на собирательницу напротив, словно Игорек чего-то от нее ждет. Хотя, кто знает, может и ждет.

- Подумай, Элисте, - произносит мужик, наклоняясь вперед. – Все это не спроста, все это только начало.

- Обратись в Контроль, Игорь, - тихо отвечает девушка. – Если все действительно так, как ты говоришь, они разберутся.

- Они не верят мне. Они не слушают меня. Говорят, что это нормально, что это в пределах статистики.

- Волков…

- Волков занят отелями! - почти визжит Игорь, заставляя мои брови поползти вверх, и краем глаза я замечаю, как вдруг деревенеют плечи Громовой, как она вмиг собирается, как сужаются ониксовые глаза. – И он… - Игорь не договаривает, трясет головой, снова смотрит на меня, потом опять на Элисте. – Если не веришь мне, просто…

- Я проверю, но это все, что я могу сделать.

Плечи Игоря опускаются, он расслабляется, откидывается на спинку стула и ерошит короткие волосы, на лице отражается какая-то эмоция… Надежда? Какое… какое убожество.

- Игорь, - цежу я сквозь зубы, - проваливай из моего бара.

Мужик вскидывает голову, резко поднимается, застывает напротив меня, острая, колючая улыбка искажает его лицо, натягивает мышцы лица, превращая эту улыбку в оскал. Очень самоуверенный и наглый оскал. Но за этой бравадой, за показным, убогим выступлением я ощущаю страх, усталость и отчаянье.

- Ты думаешь, что все знаешь, что все можешь, Зарецкий… - хрипло шипит мужик у моего лица. – Но что ты будешь делать, когда помощь понадобится тебе? Ты думаешь, тебя вытащит «Безнадега»?

Короткий, рваный смешок, почти безумный вырывается из его нутра. Похож на карканье простуженной вороны, скрипит в ушах гвоздем по оконному стеклу.

- Я думаю, что тебе надо проспаться, Игорь. А еще думаю, что ты тратишь мое время, портишь настроение посетителям и съезжаешь с катушек.

Он и правда выглядит, как безумец: в глазах нездоровый блеск, осунувшееся лицо, тени под глазами и потрескавшиеся, иссохшие губы, щетина. Его пальто застегнуто не на те пуговицы, шарф затянут так сильно, что еще немного и он задушит бывшего смотрителя, на брюках грязь почти до колена.

Он производит жалкое впечатление, с ним рядом неприятно стоять, не то что дышать одним воздухом, кажется, что можно заразиться вот этим всем. И мне совершенно неинтересно, что такого могло случиться с бывшим смотрителем, что за несколько месяцев из самоуверенного мудака он умудрился превратиться в жалкое подобие твари мыслящей.

Дело даже не в том, что он пришел сюда, не в том, что пытается провернуть за моей спиной какую-то гнусь. Дело в том, что, несмотря ни на что, он не может переступить через собственную гордыню.

Ему достаточно просто попросить.

Но Игорь скорее сдохнет, чем обратится ко мне с просьбой.

Что ж… Его проблемы. Хотя остатков света, что еще тлеют у мужика внутри, мне действительно жаль.

- Знаешь, Зарецкий, когда ты… - он обрывает себя на полуслове, хмыкает, а потом поворачивается и направляется к выходу. – Я желаю тебе удачи, выродок. Скоро, ты станешь так же одержим, как и я.

Дверь закрывается за его спиной, и смотритель исчезает на улице, оставив после себя желание догнать и вытрясти из него остатки души.

Кстати, о душах…

Я перевожу взгляд на Громову, оглядываю внимательнее стол и саму девушку. Собирательница пьет лавандовый раф из огромной кружки, сбоку на столе шлем, кожаная куртка расстегнута у горла, волосы немного влажные.

Я подхватываю стул за соседним столиком, разворачиваю и сажусь сбоку от Элисте, изучаю ее выражение лица, фигуру, позу. А Громова снова смотрит на меня завороженно так, как будто… Странно смотрит: жмурится, щурится и молчит.

Что же в тебе сломано, девочка?

- Что он хотел от тебя?

- Шелкопряд, - произносит Громова на выдохе и больше не говорит ни слова, цедит через трубочку свой кофе, изучает мое лицо в ответ. Расслабленно, немного отстраненно. Она не пьяна, но почему-то впечатление производит именно такое.

- Элисте…

- Он хотел мой список, всего лишь, как и ты… - она застывает на миг, скользит взглядом по моим плечам и шее, груди и ногам. Не понимаю, что она старается разглядеть, но я не тороплю. В ее глазах нет похоти или желания, там… странное, непонятное любопытство. Громова снова делает глоток. - Или это не ты? Не тебе нужен был список с самого начала, а Игорю, да?

Я не считаю нужным отвечать. Громовой мой ответ не нужен.

- Мальчишки и их игры, - притворно вздыхает девушка, прикусывая трубочку зубами, улыбаясь. А я вдруг понимаю, осознаю полностью только сейчас, что Элисте Громова, она… От нее прет и тащит, и продирает, до самого нутра и на вылет. Жестко, сильно, резко. От того, что я вижу внутри нее. От острых скул, пухлых губ, от тонкой, хрупкой фигуры, затянутой в черное, от изящных длинных пальцев, грациозной шеи и длинных ног. От немного хищного сейчас выражения лица. Физически продирает.

- Скажи, - тихо, тягуче продолжает Элисте, - ты не обижаешь Федора Борисовича?

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, о чем она, точнее о ком.

- Можешь спросить у него сама, - я щелкаю пальцами, и на столе рядом с кружкой кофе возникает шарик с туманом.

Эли на миг вздергивает брови, склоняет голову набок, отчего короткие рваные пряди скрывают часть лица, падают на острые скулы. Она всматривается в мои глаза, не спешит прикасаться к сфере с душой внутри.

- И что ты за нее хочешь?

- Услугу.

- Какую?

- Пока не знаю, - пожимаю плечами, скрещивая на груди руки. Элисте закусывает нижнюю губу, не соблазняет намеренно, но… все во мне напрягается от этого жеста, от дерзкого взгляда, от какой-то почти мистической тяги к Эли. Все темное, все запретное поднимается, растекается ядом в венах, адским пламенем в нервах. Я хочу ее. И то, что внутри нее. Просто попробовать, просто почувствовать. С этим очень сложно бороться. Воздух между нами вдруг накаляется, у Громовой меняется взгляд. Становится острее, напряженнее. Собирательница, будто проснулась.

- Зачем такая, как я, понадобилась такому, как ты?

Она чувствует. Чувствует, что все изменилось, что я изменился. Контроль рядом с Громовой сгорает в одно мгновение. От девушки пахнет дождем, осенью и кофе с ликером. Хмелем.

- Я пока не знаю. Не забывай, это ты пришла ко мне, Элисте Громова.

- Это предупреждение?

- Это факт.

- Ага.

- Зачем ты приходишь в «Безнадегу», Элисте? – спрашиваю, зная, что она поймет вопрос.

- За кофе и выпивкой, - девушка все-таки берет сферу с душой в руки, убирает во внутренний карман куртки. Я хмыкаю. - Разве не все за этим сюда приходят?

- Ты знаешь, что нет.

- Каждому свое, - произносит Элисте, останавливает блуждающий до этого взгляд на моем лице и подается ближе. – Я согласна. Любая услуга, кроме списка.

- Любая?

В ее глазах что-то странное. Вспыхивает и исчезает. Эли подается еще ближе, кладет руки мне на плечи, приближает губы к уху.

- Любая.

А потом накрывает мой рот своим.

И у меня внутри, где-то очень глубоко, замыкает какой-то важный рубильник. Fatal error, мать его. Потому что я выдергиваю девчонку из-за стола, поднимаюсь на ноги, вжимая ее в себя, и через миг вдавливаю в стену в собственном кабинете. И мне насрать, что ей двигало, когда она решила меня поцеловать. Даже если хотела просто подразнить. Дразнить такую тварь, как я – непередаваемо дерьмовая идея.

Может, у собирателей фишка такая. Пофиг.

Поцелуй сносит крышу и заводит. И это, мать его, еще страннее, чем все то, что было до него. Ну… хотя бы потому, что мне не пятнадцать и даже не двадцать пять. Я не бросаюсь на все, что движется, насколько бы хорошеньким это что-то ни было. Но с ней сейчас клинит.

Язык Громовой толкается мне в рот, горячий и влажный. Тело, зажатое между мной и стеной, гибкое, тонкое, охренительное. Ее руки на моих плечах натягивают тонкую ткань свитера почти до треска, ворот впивается в шею, в штанах тесно, в мозгах – пусто. Это правда, что мужики думают членом.

Я сминаю губы Громовой, сдергиваю с плеч чертову куртку, оставляя болтаться на локтях, сжимаю сзади шею, чтобы зафиксировать голову, чтобы мне было удобно трахать языком ее рот. Этот порочный, горячий рот.

Между нами искрит и рикошетит. Я не знаю, где сейчас жарче, в аду или в полутемной тишине кабинета.

У Эли вкус чертового рафа и терпкого, пряного глинтвейна. У нее осенний вкус.

Собирательница тяжело и шумно дышит, протяжно, тягуче стонет, прогибает спину, ловит мой язык и губы, не желая уступать. Короткие волоски сзади на ее шее все еще влажные, прохладные, как и руки, и этот контраст – между ее губами, телом и прохладой пальцев и волос – отчего-то заводит только сильнее. Меня давно так не выскребало и не выдирало из себя.

Это желание, похоть в чистом виде, как кипящее масло.

Я не могу оторваться, не могу остановиться, не могу дать вдохнуть ни ей, ни себе, чувствую, как окончательно теряю контроль над тем, что до этого поцелуя дремало внутри меня.

Я втягиваю в рот язык девчонки, сосу и облизываю его, желая так же облизать ее тело, скользя пальцами по ее пояснице, вверх к тонким позвонкам и лопаткам.

Элисте пробует повернуть голову, перехватить инициативу, но я только крепче сжимаю пальцы на ее шее. Я хочу сожрать ее, сжечь ее, заставить стонать, корчиться и биться в моих руках, подо мной. Я хочу ее до стиснутых зубов и одеревеневших мышц. Сосать, лизать, кусать, вколачиваться, трахать ее. И глотать, захлебываясь, ее туманный свет.

Простой поцелуй. Обычный.

Да ни хера подобного.

Я языком чувствую острую кромку зубов Громовой, каждым участком своего тела – ее изгибы и выпуклости. Элисте высокая, но недостаточно высокая, чтобы мне было удобно, чтобы я получил то...

Я проталкиваю колено между ее ног, запускаю пальцы в волосы и прикусываю нижнюю губу. Сладкую, терпкую, припухшую от моих действий.

И Элисте стонет, стонет в голос, откидывая голову назад, упираясь затылком в стену, а я спускаюсь к ее подбородку и шее.

Чертова водолазка бесит. Вообще вся ее одежда бесит. И я возвращаюсь к губам, снова толкаюсь языком в рот.

Ей неудобно. Руки зажаты курткой, тело - мной, собственным бедром я ощущаю жар. Готов поспорить, что она мокрая. Громова дрожит, раздраженно рычит, дергает мой свитер и тоже кусает. Кусает до боли, до крови. Зализывает собственный укус и скользит языком внутрь моего рта, переплетая его с моим. Она не готова, не хочет уступать ни на миг. Жесткая, дерзкая, горячая, очень требовательная. Ее рвет и крошит так же, как и меня. Сквозь свитер я чувствую, как ее ногти царапают кожу, сквозь шум в ушах различаю тяжелые, частые удары сердца. И не выдерживаю, касаюсь ее света, пробую на вкус, втягиваю в себя.

И Эли что-то замечает, дергается, стонет громче, а потом непонятно как высвобождается из куртки, дергает меня за волосы, заставляя отстранится от ее рта, отрывает.

Ее глаза горят индиговым, губы блестят, на бледном лице лихорадочный румянец, грудь вздымается и опускается слишком часто.

Наше общее дыхание шумное, громкое, хриплое. Воздух вокруг густой и плотный, вязкий, почти пахнет сексом, прикасается к коже раскаленной тугой плетью.

Громова толкает меня в грудь, потом еще раз и еще, и сам дьявол не знает, чего мне стоит отступить от нее на шаг, а после удержать себя на месте.

Элисте прикрывает глаза, с шумом втягивает в себя воздух, а потом медленно, плавно нагибается за сброшенной на пол курткой, и так же медленно выпрямляется, оглядывается, смотрит на меня. Внимательно смотрит.

А я взгляд не могу оторвать...Черное подчеркивает и обрисовывает каждый изгиб...

- На сегодня достаточно, - тихо чуть ли не мурлычет Громова. - Приятно наконец-то с тобой познакомится, Андрей Зарецкий, - улыбается она.

Отступает на шаг и через миг скрывается за дверью.

А я стою еще какое-то время. В голове гудит кровь, в ушах звенят натянутые нервы. Я откидываю голову назад и начинаю хохотать.

Получи по морде, Аарон. Она только что тебя сделала. Ну, или думает, что сделала. Ловко, резко, не очень изящно, но действенно.

Пусть думает, пусть уходит. Мы оба знаем, что Громова еще вернется в «Безнадегу».

Мне требуется какое-то время, чтобы успокоиться и взять себя в руки, прочистить мозги. Я не хочу разбираться с тем, что сейчас было, потому что… что-то подсказывает мне, что ответ мне не особенно понравится. Но к Громовой меня определенно тянет, к тому, что у нее внутри, не только к телу. Там… там что-то не так, там… чего-то не хватает, не все детали на своих местах. Она… что-то ищет, чего-то хочет. В ней нет боли, страха, отчаянья или злости, но есть свет, странный, как туман, как предрассветная дымка над озером, и все же это свет… Он трепещет, колышется, перетекает, скользит. Прорывается наружу всплесками и сгустками. На вкус он такой же, как сама Эли – терпкий, пряный, виноградно-хмельной. Запретный.

Кажется, что знакомый.

Я облизываю губы, прислушиваюсь к себе, пока иду к столу. Пытаюсь разобраться с тем, что проглотил, пытаюсь вычленить составляющие. Но не могу. Не получается. Складывается чувство, что ее свет и ее ад едины.

И это тоже странно.

Я падаю в кресло, кривлюсь, потому что возбуждение никуда не делось, разминаю плечи и шею и бросаю взгляд на часы. Время еще есть. Часа четыре, не больше, ведь хорошие, правильные девочки рано ложатся спать. Но тем не менее эти четыре часа – тоже неплохо. До одиннадцати я успеваю разобрать почту, поужинать, получить от Вэла свежую ведьминскую кровь и все-таки выкинуть Громову из головы.

А в одиннадцать я закидываю ноги на стол, откидываюсь на спинку кресла и тянусь к бокалу, оставленному куклой. Мне не нужны свечи, заклинания или молитвы, мне не нужны гримуары или куриные потроха, карты, хрустальные шары и прочая клоунская атрибутика, мне даже змея Мизуки не нужна, достаточно просто сосредоточиться.

А поэтому я добавляю в бокал немного ведьминской крови, закрываю глаза и подношу его к губам. Остатки коньяка на дне выдохлись, кровь ведьмы горчит, поэтому вкус у бурды откровенно так себе, но сейчас это меньшее из того, что меня волнует.

А волнует меня кукла и ее сны.

Мерзкая дрянь растекается во рту, обволакивает небо, скользит по горлу. Где-то в смешении этих запахов, вкусов и ощущений и частичка девчонки. Где-то там, надо до нее только добраться.

Кабинет постепенно растворяется, тонет в тумане, в мареве. И я растворяюсь и проваливаюсь вместе с ним.

Перестаю ощущать кресло под собой, стол, запахи этого помещения, перестаю слышать приглушенные звуки, доносящиеся снизу, тусклый свет ламп больше не давит на веки, даже бокал в моей руке едва различим.

Сознание медленно погружается в зыбкое черное марево, в густую серо-графитовую пустоту, где практически ничего нет. Есть только свет куклы. Он дрожит полудохлым светляком среди тысяч таких же, пока ничем не отличается, теряется в зависших передо мной точках. Абсолютно одинаковых, похожих одна на другую, как песчинки на пляже, как качественный жемчуг в ожерелье.

И я пробуждаю воспоминания. Вспоминаю девчонку: глаза на мокром месте, фарфоровое личико, бледную кожу, искусанные пухлые губы. Вспоминаю одежду, позу, тонкие пальцы, сжимающие сумочку, мокрое пальто.

Точек становится меньше. Какие-то гаснут, какие-то просто светят глуше, какие-то из них отдаляются, какие-то приближаются.

Я вспоминаю ее первые слова, звучание дрожащего голоса, интонации и тембр, меняющийся от шепота до хриплого «вы». Это ее «вы» все еще смешит. Девчонка все еще смешит.

Еще меньше точек рядом со мной, всего несколько сотен дрожащих и переливающихся огоньков, очень нестабильных в этом нигде.

Я вспоминаю эмоции куклы: отчаянье, решимость, наивность и невинный, детский страх, ужас и… гребаный адреналин, что так не понравился мне в самом конце нашей беседы. Шок ее тоже вспоминаю.

Пара десятков.

Глупая, пустоголовая, очень испуганная, отчаявшаяся кукла. Готовая заплатить мне, оказать услугу. Любую услугу, стоит только попросить.

Передо мной всего один светляк. Горит неярко, но ровно, дергается и трепещет под моим взглядом. Очень нервный и беспокойный.

Я протягиваю к нему руку, сжимаю в кулак и глотаю.

Ну и где же ты, кукла?

Меня выдергивает почти мгновенно, швыряет обратно в кресло, перед закрытыми веками все еще пульсирует белая дрожащая точка. Губы все еще ощущают ее тепло. Это тепло в горле и во мне, в каждой частичке тела и разума.

А через миг меня снова дергает. Опять исчезает кресло и ощущение кабинета, опять накрывает серой пеленой. А потом она разлетается, плещет кривыми мазками в стороны, и я стою в тесном обшарпанном коридоре какой-то квартиры. Оглядываю коридор будто через завесу: гипюр или мутное стекло.

Интересно… Получается, она видит себя со стороны в своих снах? Я отталкиваю чужое сознание, аккуратно задвигаю его назад и оглядываюсь более осмысленно.

Под ногами красный замызганный коврик, на вешалке сбоку одежда: мужские и женские вещи, шарфы, шапки и куртки. Зеркало справа и заваленная барахлом тумбочка, чуть дальше шкаф, обувь в стойке, ключи и зонтики на табуретке.

Но это все детали. Шелуха.

Главное… Все, что я вижу, все, на что падает взгляд, заляпано кровью. Разводы, брызги, лужи и капли. Следы рук, отпечатки ладоней и пальцев, сначала четкие, потом смазанные. Кто-то пытался убежать отсюда в комнату. В комнату, из которой сейчас раздаются хлюпающие, булькающие, влажные звуки.

Поздравлю, Аарон… Порядочные, домашнее девочки ложатся спать, видимо, раньше одиннадцати.

Я закатываю глаза, вздыхаю и иду туда, откуда доносятся эти звуки. Прислушиваюсь, всматриваюсь, принюхиваюсь.

Кукла сидит ко мне спиной, в домашней пижамке…

Прелесть какая, сейчас снова вывернет.

…кремово-персиковой с птицами, сидит на ногах трупа и методично втыкает тесак размером с мое предплечье в тело. У тела дергаются ноги и руки, но не потому что оно живо, из-за ударов. В стороны летят брызги крови, под телом расползается лужа: глянцевая, темная, почти, как настоящая. Тошнотно-сахарная пижамка тоже в крови, наверняка, как и лицо девчонки.

Хлюпанье, чваканье и прерывистое дыхание куклы, тиканье часов где-то за стенкой – больше никаких звуков. Ни холодильника, ни гудения труб, ни шагов соседей сверху или снизу, ни звуков подъезда или стрекота тока в проводах. Ничего.

В самой комнате тоже не густо с обстановкой: диван…

Конечно в кровище, потому труп лежит рядом с ним.

…ковер, столики на гнутых ножках, старая стенка и плазма, какие-то мелочи. Какие именно понятно только в общих чертах: фото, свечи, разномастные статуэтки, хрустальная посуда. Но лица на фотографиях размыты, как и изображения на картинах на стенах, статуэтки – тоже лишь расплывчатые фигуры, даже хрусталь блестит не так, как надо, приглушенно, словно покрыт слоем пыли. Единственное, что просматривается здесь более или менее отчетливо: телек и столики с лампами. Лампы обычные, ничего выдающегося: белая ножка, белый набалдашник... или что-то типа того. Из какой-нибудь Икеи. Они не особенно вписываются в обстановку… Но тут вообще мало что вписывается и сочетается.

Мне бы восхититься и удивиться, но… как-то не сложилось.

Я делаю шаг к кукле, наклоняюсь над ней и телом, оглядываю труп. Тело мужское, но это было понятно и так, а то что сверху…

Не видит лиц, да?

Я бы, наверное, тоже предпочел не смотреть на лоскуты кожи, мяса и выколотые глаза. Вообще, от тела мало что осталось. Девчонка сидит на нем верхом и продолжает вонзать нож, подрагивает и тихо звенит сталь в тонких руках от силы и частоты ударов. А удары частые, стремительные, резкие.

Явно в школе отличницей была, такая старательная…

Старайся-старайся, кукла. Завтра тебе за это будет мучительно тошно, если, конечно, вспомнишь что-нибудь.

Я засовываю руки в карманы и склоняюсь еще ниже, чтобы увидеть лицо латентной маньячки.

У девчонки на губах мелькает улыбка психопата-извращенца, скулы и лоб заляпаны кровью, по щеке сползает ошметок плоти, кусочек мяса запутался и в одной из прядей, выбившейся из косы, глаза крепко зажмурены, дрожит на правой скуле слеза.

Отлично. Чудесно, мать твою.

Может, это все-таки шизофрения? Или психоз… Или что там еще может быть…

Я выпрямляюсь, еще раз оглядываю внимательно комнату, с места не двигаюсь. Пытаюсь разглядеть и уловить хоть что-то, малейший намек на чужое присутствие или вмешательство. Кукла говорила, что чувствует, как за ней кто-то наблюдает. Но сейчас кроме меня в ее ламповой версии «Психо» никого нет. И… это, на самом деле, еще ни черта не значит. В конце концов, я пришел почти к финалу.

Я снова перевожу взгляд на девчонку, вглядываюсь теперь в эту прилежную самоучку и стараюсь понять, что в ней сейчас от нее самой?

На самом деле, много. Гораздо больше, чем я ожидал увидеть. Ее свет горит все так же нервно и дергано, но он есть. Колышется и дрожит, но горит. Ада совсем немного, несколько крупиц тут, пара точек там. Все тот же страх, все то же отчаянье, все та же решимость и упрямство послушной папиной-маминой девочки.

Что тогда за дерьмо творится в ее сне? И откуда это желание убивать?

Она и правда хочет убивать. Не мучить, не калечить, именно убивать. Это какое-то непонятное, почти фантастическое желание. Абсолютно, мать его, чистое в своей сути. Кукле нужна смерть.

Вот только почему в таком случае она продолжает втыкать ножичек в тело? Заклинило?

В остальном же… Все, как у всех.

И этот ее свет, и этот ее ад… вполне обычные, такие же, как у любого другого человека. В них нет изъянов, чего-то непонятного, чего-то необъяснимого. Они легко считываются, их легко отделить друг от друга и разобрать на составляющие. В отличие от того… что я почувствовал у девочки-Эли… Эли со сладкими губами и запахом осени, вкусом терпкого глинтвейна и голосом сл…

Меня качает, легкие, едва заметные судороги бегут вдоль тела. Под задницей смутно угадываются очертания кресла в моем кабинете.

О да, давай, Аарон, передерни тут еще на радостях. Картинка очень располагает.

Я беру себя в руки и снова сосредотачиваюсь на кукле, снова чувствую, что стою, а не сижу, опять натыкаюсь взглядом на нож и кровь.

Движения девчонки за время моей короткой «медитации» стали медленнее, более плавными, редкими, а вот дыхание, наоборот, участилось: резкое, отрывистое, шумное. Таким же шумным стал и звук тикающих часов. Скорее всего, это реальные часы, в ее реальной квартире.

Неважно…

Внимание опять возвращается к «лучику света» и ее еще не до конца отточенным движениям.

Чудо-пижамка теперь почти вся в крови, лужа крови под телом тоже стала больше, тело... человека, наверное, раскурочено и разворочено. Примерно так же, как в третьесортном хорроре. Кровь – слишком яркая, мясо – слишком «силиконовое», внутренних органов не видно, просто розовато-красная требуха.

Удивительно, однако, гнойный сегодня день и вечер.

Может… Она просто впечатлительная… Ужастиков на ночь пересмотрела? Если это так, то киноиндустрия в этом направлении явно скатывается на дно. Прям на днище…

Я кривлюсь.

Прикрываю на миг глаза, опять прощупываю пространство вокруг. Звуки становятся немного глуше, свет в комнате тоже будто затихает, мой ад ползает и копошится по углам, щелям и мебели в этой иллюзорной комнате. На самом деле, конечно, копается в мозгах девчонки.

Копается безрезультатно, ровно до тех пор, пока я не слышу немного приглушенный дзынь…

Кажется, кто-то напоролся на кость.

…и не поднимаю веки.

Поднимаю и сталкиваюсь взглядом с пустотой остекленевших глаз куклы.

Она все так же сидит на трупе, только теперь в пол-оборота ко мне, правая рука сжимает рукоятку тесака до побелевших костяшек. Нож мясника торчит из того, что раньше предположительно было грудью, по щекам девчонки без остановки катятся слезы.

Крупные такие, блестящие, наверняка, очень соленые. Прям любо-дорого смотреть. И я бы даже проникся, если бы не одно «но» - улыбка, тоже все еще на лице куклы, никуда не делась, превратила ее губы в две тонкие кровавые и неровные нитки. Улыбка от уха до уха, почти полностью обнажившая нижние зубы. Блестящие, влажные от слюны.

Ее слезы оставили дорожки чистой кожи на лице и подбородке, продолжают стирать кровь.

- Тебе нравится? – спрашивает шепотом девчонка, имя которой я не счел нужным запоминать. Спрашивает так, будто видит меня, будто обращается ко мне.

Я отклоняюсь в сторону, отхожу на несколько шагов назад, слежу за куклой.

Нет. Не видит.

Глаза все такие же стеклянные, взгляд коматозника направлен в одну точку, зрачки расширены.

М-м-м, класс.

«Давай оставим ее себе, - шепчет нечто внутри. – Она забавная».

И я даже несколько секунд всерьез раздумываю над этой идеей.

А кукла так и продолжает сидеть на месте, пялиться в пустоту за моей спиной, плакать и улыбаться.

Я давлю вздох, сосредотачиваюсь и гашу все, что есть в этой комнате, саму комнату. Сначала бледнеют и растворяются стены, потом исчезает диван, стенка, плазма, картины и фотографии, ковер. Похожи на декорации из газовой ткани для кукольного театра. Для старого кукольного театра, когда марионеток еще делали похожими на людей, а не на прилизанных, бесполых животных.

Они исчезают, и на их месте остается только серое дрожащее марево. Модно так… как матовый мокрый асфальт. Даже пустота у куклы прилизано-никакая.

Труп, лужа крови и тесак в нем держатся дольше всего, выбиваются из общей структуры, даже на какой-то миг кажутся более ненастоящими, чем все остальное. Кукла тоже кажется ненастоящей: яркое пятно, неподходящее окружающему монохрому.

Когда исчезает тело, я делаю шаг, касаюсь холодного лба девчонки, наблюдая, как мой ад окутывает ее голову, переползает на лицо, шею, плечи и дальше, растворяя в себе краски и цвета.

- Спи, - произношу едва слышно, и вокруг воцаряется тьма.

Ну вот и отлично. Свет погашен, можно возвращаться.

Я оказываюсь в кресле через миг, разминаю затекшее тело, особенно мышцы. Всегда затекает… Затекло бы, даже если бы я лежал на диване, а не сидел.

Я скриплю, кривлюсь и матерюсь, но все-таки дотягиваюсь до мобильника, набираю номер, ответа приходится ждать достаточно долго, чтобы меня это начало раздражать.

- Зарецкий, ты настоящий урод, надеюсь, ты в курсе, - звучит хриплым раздраженным шепотом, будто в разряженном воздухе.

- Ага, - отвечаю меланхолично и все-таки кошусь на часы. Без двадцати пять, время суицидов, пьяных разговоров и страха. – Я звоню, чтобы пригласить тебя на свидание.

- Я уже как пару месяцев счастливо женат, - в трубке слышится какой-то шорох, потом еще и еще, легкий щелчок, и голос начинает звучать чуть громче. – Поэтому…

- Поэтому от своей жены ты сейчас в сортире прячешься или в коридоре, - хмыкаю. – Мне приятно, - тяну мерзко. – Признайся, я твоя любимая любовница.

- Ты – геморрой на заднице, Аарон. Ошибка молодости, - вздыхает Волков. – Что за свидание?

- Интересно? – тяну удовлетворенно. – Горбатого могила исправит, Гад.

- Ладно, давай пропустим основную часть, в пять утра я не готов восхищаться твоим мастерством интриги. Что случилось?

- Мне надо, чтобы ты посмотрел на одну девчонку. Надо, чтобы проверил, съезжает она с катушек или тут что-то другое.

- Ты можешь…

- Я ничего не увидел, - обрываю я мужика. – Поэтому звоню тебе.

В трубке воцаряется тишина. Я не тороплю, поднимаюсь на ноги, тянусь, разминая не до конца отошедшие мышцы. Время во снах течет странно, не так, как в реальности, и я все время об этом забываю.

- Завтра не смогу, - наконец выдает Волков. – Послезавтра около трех буду у тебя в баре.

- Жду, - бросаю и отключаюсь.

Ну вот и прекрасно.