Бар "Безнадега"

Глава 13

Элисте Громова

Аарон не двигается, кажется, что даже не дышит, смотрит на меня, но как будто не видит, на его руках, так же закаменев, спокойно сидит кот.

Возможно, Зарецкий собирается с мыслями, возможно, думает о том, что напрасно во все это ввязался. Возможен, на самом деле, еще тысяча и один вариант.

А я хочу получить ответы хоть на какие-то свои вопросы. Потому что остальное…

Ну, все сложно, в общем.

Я снова слышала этот чертов голос. На этот раз громче, чем в предыдущие разы. Слышала так отчетливо, будто его обладатель стоял рядом со мной, говорил в самое ухо, казалось, что я даже чувствую дыхание.

Бесполый, ломаный… Этот голос говорил о том, что прятаться и бежать бесполезно, о том, что рано или поздно я приду к нему сама, о том, что мое сопротивление делает игру интереснее. И я не могла ничего ответить, будто онемела, будто парализовало. Ни пошевелиться, ни вздохнуть, ни даже прикрыть глаза.

Бегу… он был уверен, что я бегу.

Я в этом не уверена абсолютно. Я даже не знаю, отчего бежать, не то что куда. Голос пугает именно этим. Этими разговорами, своей бесполостью и шелестом. Тем, что появляется только в те моменты, когда я выжата, устала, нервничаю. В моменты моей слабости, будто ищет лазейки в сознании. И находит. С завидным постоянством.

Слабой я быть не люблю. Наверное, поэтому и отключилась. Собачьи инстинкты, что с меня взять?

Вот только… когда сознание решило, что с него хватит, пришли боль и вспышки. Странные белесые вспышки. И такая же странная, горячая боль кусками.

Вспышка – боль, вспышка – боль.

Невыносимая, ломающая, уничтожающая. Но… заставляющая бороться до конца, терпеть до конца беззвучно, заставляющая сдерживать злые слезы.

Боль носилась и металась внутри по кругу. Разрасталась и ползла вверх: от ног и бедер, к животу и груди, последней расколола голову. Она чередовалась с мгновениями темноты и передышки, как дыхание.

Вдох и выдох.

Как накатывающиеся на берег волны. То скукоживалась, то нарастала вновь. Но по-настоящему не отступила ни разу.

А в сознании толкалась и жужжала мысль, что я все-таки совершила ошибку, что я попалась, что я феерично облажалась. Странная мысль, такими же вспышками и всполохами.

Что я сделала?

Почему из всех он выбрал меня?

Не мои вопросы. Я так не думаю. Перестала спрашивать, когда в двенадцать забрала свою первую душу. Это бессмысленно, это не приносит успокоения, не помогает, делает только хуже. Ответ на эти вопросы, как правило, детский и бесячий: потому что… Потому что так звезды встали, потому что в день рождения в гороскопе, сука, ретроградный Меркурий, потому что ты просто оказалась не в то время не в том месте.

Полегчало? Нет. Никогда не легчает.

Это люди думают, что стоит найти объяснение дерьму, которое периодически происходит в жизни, и сразу отпустит. Это люди склонны искать объяснение своим косякам где-то в другом месте. Винить третью силу, чем нереальнее, тем лучше.

Очень удобно спихивать свои промахи на Бога, Дьявола, чертов ретроградный Меркурий, на любого, кто не ответит. Кто не сможет ткнуть мордой в очевидный факт: ты сам все просрал. Из-за нерешительности, трусости, гордыни, тщеславия, глупости. Гораздо удобнее, безболезненнее и проще считать, что Дьявол толкал тебя под руку, чем искать проблемы в самом себе, гораздо проще, чем смириться с мыслью, что причины, в общем-то, может и не быть. Отсутствие причинно-следственной связи выбивает у людей почву из-под ног, шлет к херам логику, законы физики и ощущение земной тверди под ногами. Чего-то незыблемого.

Всегда нужна причина. Оправдание. Жалкое, лживое, трусливое слово… Защитный механизм.

Большая часть иных никогда не задает этих вопросов. Большая часть иных догадывается, как все

устроено.

И все же…

Эти вопросы плавают в моей голове. Я слышу их слишком четко. И…

И кто «он»?

Глаза я открываю резко. Слышу голоса на кухне, Аарона и чей-то еще. И мне требуется какое-то время, чтобы прийти в себя, чтобы осознать себя здесь и сейчас. В своей комнате, на своей постели. Взгляд натыкается на куртку и штаны у кровати, снятые с меня, очевидно, Зарецким. И гул в ушах и ощущение боли растворяются окончательно. Голоса становятся четче. Слава Богу, на этот раз вполне реальные голоса.

Я влезаю в джинсы, оставленные сегодня с утра на кресле, и иду на звуки.

А стоит увидеть того, кто сидит ко мне спиной, застываю, сглатывая огромный тяжелый комок. Он плюхается в желудок и морским ежом остается там.

Самаэль. Самаэль, мать его… В моей квартире, на моей кухне, разговаривает о чем-то с Зарецким. Просто треплется. Как старый знакомый.

Гул тут же возвращается.

Не знаю, как удается не заорать, как удается сказать то, что я говорю.

- Что тут происходит?

Эффект разорвавшейся… ручной гранаты. Небольшой.

И оба поворачиваются ко мне. Зарецкий напряжен, Самаэль… по нему сложно судить, но кажется, что падшему неловко. Хозяину неловко перед слугой… В аду только что замерз последний бес.

Тишина на несколько мгновений.

Хочется заржать, но я боюсь, что если начну, то уже не остановлюсь. Да… Истерика – она такая.

Самаэль приходит в себя первым. Что-то говорит и растворяется. Чертовски медленно. Я вижу каждое его движение, кажется, что вижу даже дыхание, морщинки у глаз, пепел в глазах. Но он все-таки уходит, а я опускаюсь на его место. Дышу, потому что с уходом падшего дышать немного легче, смотрю на Аарона, жду ответа.

Не до конца понимаю, что чувствую сейчас, не могу разобраться. Растерянность, конечно, но есть там что-то еще: злость, недоверие… не знаю. Ощущение, что мне соврали. Ложь…

- Ты врал мне, Аарон? – спрашиваю, потому что, пожалуй, для меня сейчас это важнее всего. – Мне надо знать.

- Нет, - качает он головой, опускает кота на пол, сжимает подоконник. – Я тебе никогда не врал.

Я киваю. Кажется, что воздух вокруг стал легче, не таким тяжелым, как был еще мгновение назад.

- Хорошо. Это многое упрощает.

И снова тишина.

Ему сложно объяснить. Ему невероятно трудно подобрать слова, поэтому я решаюсь начать первой, наверное, с самого простого.

- Что тут делал Самаэль?

- Он приходил к тебе вчера ночью, пока ты спала, когда меня уже не было, - Шелкопряд немного расслабляется, проводит рукой по волосам.

- А…

- Вискарь его почувствовал, а я увидел в его воспоминаниях. Мне не нравится, что ты второй раз теряешь сознание, решил проверить, - в глазах цвета ртути лед.

- Самаэль к моим обморокам не имеет отношения… - звучит неуверенно даже для меня самой, тем более для Зарецкого. Все – в его взгляде.

- Мне надо было убедиться. Я позвал, он пришел.

- И вы мило потрепались? – не могу удержать ехидство.

- И мы мило потрепались, - не замечает его хозяин «Безнадеги». – Он действительно не имеет к происходящему – не только с тобой, но и с трупами – никакого отношения. Души Лесовой в Лимбе нет.

- Черт, - я закрываю лицо, тру виски, потом снова возвращаю взгляд к Аарону. Надо решать проблемы не только по мере поступления, но и в порядке приоритетности. – Ты позвал… И он пришел. Говорил с тобой, отвечал на вопросы… Кто ты такой, Аарон Зарецкий?

Иной дергается из-за моих слов, заметно дергается, но тут же берет себя в руки, кривит губы в издевательской усмешке.

- Я – падший, Элисте. Я последний падший серафим. Длань Господня, - звучит приглушенно и жестко в тишине кухни, с глухим стуком крышки гроба.

И призрачные крылья дрожат за спиной Зарецкого. Словно укутанные туманом, реальные, но неосязаемые. Черные, как тьма, как бездна, как самый последний круг ада. Огромные, призрачные по воле хозяина крылья.

Шесть.

Шесть гребаных крыльев.

Чужой ад ластится ко мне, как котенок, тянется. Я очень хорошо его чувствую, он мягкий и теплый, сильный. Очень сильный.

Мать твою, Громова, не могла в кого попроще вляпаться?

«Мя-мя», - доносится откуда-то из-под стола. Кажется, кот со мной согласен.

- Твою ж… - выдаю очень емкое и содержательное. Смотрю на гребаные крылья, на Зарецкого, в башке кипит мозг. – Как ты… почему… - еще более содержательное, но выбрать из чертовой кучи вопросов один, тем более сформулировать его, непосильная задача. Клинит.

- Кофе с коньяком? – усмехается Аарон. – Коньяк без кофе?

Ему смешно. Смешно, мать его! А мне хочется заорать и что-нибудь разбить о чугунную башку.

- Просто помолчи, - поднимаю я руку вверх, останавливая Зарецкого от дальнейших предложений. – Мне надо несколько… минут.

Он кивает, улыбается. На этот раз улыбка мягче, не такая колючая, не режет иронией. Я продолжаю на него смотреть, на его крылья, на то, как падший отходит наконец от подоконника, опускается напротив, складывая перед собой руки. Он сокращает дистанцию. Намеренно сокращает дистанцию. Продолжает пеленать и опутывать своим адом.

- Не дави на меня, - качаю головой.

- Мне сложно это контролировать, - разводит хозяин «Безнадеги» руками. – С тобой вообще все непросто, Лис.

- Сказал гребаный серафим. Светлый…

«Попалась»

Чужой голос в черепушке гудит церковным колоколом. Не дергаюсь только потому, что еще не отошла от «новости дня» Зарецкого.

- Я не светлый. Больше, по крайней мере.

- О да, а то я не заметила, - повышаю голос. Не специально. Просто… само собой выходит.

Нервы ни к черту. Мне не хватает спокойствия, не хватает, как воздуха, кажется, что сейчас захлебнусь.

«Попалась»

Снова голос из пустоты, заставляющий закрыть глаза.

Дыши, Громова…

Зарецкий мое состояние считывает на раз, кажется, что понимает все быстрее, чем я сама.

…дыши. Успокаивайся.

Непонятно как оказывается рядом и поднимает на ноги.

А в следующий миг я уже на крыше. В его руках и… чертовых крыльях, завернута в них, как в плащ. Дождь, темно, внизу дышит город, стонет, как огромный кит, выброшенный на берег, ветер бросает в лицо пряди волос.

Когда-нибудь эта осень закончится.

- Аарон…

- Давай, - шепчет он мне в самое ухо.

- Что…

- Давай, тебе же надо это сбросить.

Кажется, Зарецкий понимает меня лучше меня самой. Я закрываю глаза, расслабляюсь и отпускаю себя на свободу полностью. Хрустят привычно кости, растягиваются мышцы. Адский пес на свободе. Льнет и тянется к более сильному, наслаждается, смакует, тянет ад на себя и в себя, наполняется, напитывается чужой силой. Жрет.

А я кричу. Ору. Срывая голос, до хрипоты в черное небо, в чернильный мрак. Потому что бесит, потому что растеряна, потому что вдруг заблудилась в проклятом новом Вавилоне, потерялась на его улицах, в шуршании листьев и шуме дождя, в происходящем вокруг. Утратила опору. Потому что просто съеду с катушек, если не выпущу все это из себя: убитых, отсутствующие в телах души, голос в голове, Зарецкого как серафима.

Ору и ору. До хрипоты. Вою голосом гончей. Незнакомо-своим, громким, низким, грудным. Этот вой не напоминает человеческий, не напоминает животный. В нем нет ничего живого. В нем только ад и пустота, злость. Мне надо это выплеснуть. Очень надо.

И я ору. Набираю в легкие больше воздуха, с каждым следующим криком возвращая себе себя. Еще и еще. Снова и снова. По глотку, по крупицам, вытравливая из головы гудение и звон, ощущение вязкого, липкого сна, бесконечного лабиринта.

Снова. И снова. И опять.

Я устала. Я злюсь. Я очень злюсь… на свою беспомощность, растерянность, на то, что позволила загнать и загнаться, на то, что сейчас Аарон притащил меня на эту крышу, на дождь, на листья и на осень. Я злюсь на Самаэля, на мертвых, на Доронина, но большего всего злюсь на себя.

Сильная, безразличная ко всему гончая, на деле… кто? Скулящий щенок? Жалкий комок соплей и страхов? Да, Эли? Это ты настоящая?

И новый крик, громче яростнее, чем до этого, разрезающий гул машин внизу, перекрывающий гудение ветра, стирающий мысли, как губкой с маркерной доски. Как попытка доказать самой себе.

Этот последний крик окончательно ставит все на свои места, действует, как лучшее успокоительное, как хорошая пощечина, как контрастный душ.

Я снова различаю звуки и цвета, чувствую руки и крылья Аарона на себе, чувствую его запах и силу. Пьянящую, путающую мысли, но уже совершенно по-другому. Это приятное опьянение, я хочу быть пьяной им.

Я разворачиваюсь, обнимаю Зарецкого, утыкаюсь лбом куда-то в район ключицы, хочется в шею, на самом деле…

Собачьи повадки.

…но до его шеи мне, как до Полярной звезды пешком.

Улыбаюсь.

Дождь стекает по волосам, охлаждает разгоряченную кожу, скользит за шиворот футболки, вызывает мурашки.

- Ты улыбаешься, - мурлычит Зарецкий мне на ухо, обнимая крепче. Натурально мурлычет, как кот. Хотя Зарецкий на кота ни хрена не тянет. Как понял, что улыбаюсь, непонятно, но по большому счету мне все равно. Встают на место кости, возвращаются в нормальное состояние мышцы и органы, выравнивается сердцебиение.

- Ага.

Большие горячие ладони скользят по спине и лопаткам, он притягивает меня к себе еще ближе. Сжимает.

- Ты – странная, Элисте Громова.

- Пф, сказал падший серафим, непонятно как прижившийся среди обычных иных. Зарецкий, ты ведь понимаешь, что ты по сути – хрень неведомая? – я поднимаю голову, заглядывая в темные сейчас глаза.

Аарон смотрит несколько секунд, а потом начинает ржать, вжимая меня в себя еще сильнее, возвращая мою голову назад. Просто хохочет.

Кажется, отпустило не меня одну.

Он хорошо смеется, бархатно и низко, и дождь стекает и по нему. По его волосам, лицу, плечам и крыльям. Капли на черном бархате смотрятся как деготь. Блестят и мерцают. Перья касаются моего подбородка, когда я немного отстраняюсь. Они жесткие и гладкие. Приятно жесткие. У Самаэля нет крыльев, а больше ни с кем из падших я не пересекалась никогда.

И не могу сказать, что меня это особенно расстраивает. Сложно сильно расстраиваться, если встреча с высшим несет, как правило, геморрой размером с пятку слона.

Но сейчас мне очень хочется коснуться крыльев Зарецкого. И я высвобождаю руку, дотрагиваюсь кончиками пальцев до верхних перьев, чуть надавливаю, чувствую кости.

Перья гибкие.

Аарон прекращает хохотать, смотрит как-то слишком сосредоточено.

- Огонь, - выдаю в итоге. Хозяин «Безнадеги» хмыкает. – Тяжелые.

- Легче, чем несколько сотен лет назад, когда я только пал, - говорит он тихо.

- Несколько сотен? – вздергиваю бровь, продолжая вести пальцами против роста лучей. – Тебя потрепало, да?

- Любопытство сгубило кошку, Эли, - я не вижу, но думаю, что он качает головой: едва заметно двигаются мышцы под ладонью другой руки.

- Я не кошка, я собака, - улыбаюсь. – Мне не грозит. Почему ты пал?

Зарецкий наклоняется, подхватывает меня за талию, заставляя обвить его ногами и снова мерцает, его дыхание – на моем виске. Взгляд снова сосредоточенный и серьезный, нет там золотых искорок, только пепел.

Надо было заткнуться, Громова. Все ведь вроде бы хорошо было…

Дебилище.

А теперь поздно, и, кажется, ночь нам предстоит бессонная, полная черно-белых воспоминаний и разговоров за чертовым кофе с коньяком.

- Спрашивай, Лис, - тихо выдыхает высший мне в макушку - все-таки высший – когда через полчаса мы сидим в кресле. Сбоку на столике дымится чертов кофе. В комнате темно, потому что никто из нас так и не удосужился включить свет, где-то под ногами внизу сопит кот. Ему только что закапали пипку, и он не особенно доволен этим фактом. Делает вид, что обижается.

Манипулятор из кота хреновый, потому что на его обиды мне класть. Я буду капать его сопливый нос еще три дня. Так сказал добрый доктор.

- Я не знаю, с чего начать, Аарон. Не уверена, что хочу знать.

- Чуть больше часа назад у тебя было целое море вопросов, а сейчас ни одного?

- Перегорело, - пожимаю плечами. – Ты падший серафим… Мне бы бежать от тебя так далеко, как только могу, но почему-то не хочется. Мне бы закатить тебе истерику с битьем посуды и телесными повреждениями, но все закончилось на крыше. Мне бы, по крайней мере, обидеться и просто тебя послать, но невероятно лень. А поэтому… расскажи мне про «Безнадегу», - прошу, переплетая наши пальцы. – Это твой… круг? Как у Самаэля Лимб?

- Да, - отвечает Зарецкий на выдохе. – Сейчас – да.

- Так было не всегда, - ясно, что не всегда. Его крылья чернее дегтя. – Ты добрался до самого дна, да?

- Да. Я пал последним, Эли. Гораздо позже, чем остальные, несколько сотен лет провел в Аду, на… - он усмехается коротко и снова зло, - пусть будет восьмой круг. Так проще.

- Восьмой, - хмурюсь. Не то чтобы Данте сильно запал мне в душу, но кое-что я помню, - Герион. Шесть рук, шесть ног, крылья.

- Ага, - снова короткая усмешка, «ага» звучит лениво. – Только все наоборот: две руки, две ноги, шесть крыльев. И к несчастному Гериону не имею никакого отношения. Полагаю, Алигьери просто понравилось имя. Знатный выдумщик и страшный зануда.

- Почему тогда…

- Потому что круги он описал по большей части верно, насколько, конечно, смог, насколько ему позволил Пифон. Падший отлично прикололся над праведником Данте.

- Что покровителю ведьм понадобилось от Алигьери? – не выдерживаю.

- Ну как… То же, что и всем: бессмертная душа, - звучит в ответ наигранно-пафосное, - а вообще, почему бы и нет, когда можешь?

- Действительно, - киваю. – Так ты стерег ведьм, обольстителей, продажных духовников и льстецов?

- Забыла взяточников, воров и лжесвидетелей. Обманщики всех мастей и пород, гордецы и плуты.

- Но?

- Но мне надоело, и я ушел.

- Вот так взял и ушел, - тяну недоверчиво, крепче сжимая ставшую холодной руку. Меня не обманывают его ехидство и показательная расслабленность. Зарецкий прошел через ад, и вряд ли этот факт вызывает у него радостные чувства и «бабочки в животе», иначе бы не ушел. – Почти так же, как сегодня взял и позвал Самаэля.

- Не «вот так», конечно, но ушел. Искупать грех, - последняя фраза покрыта инеем, колет губы, вяжет во рту.

- В «Безнадеге»?

- В «Безнадеге», - кивает коротко. – Я теперь ничей, Эли. Не их, не Его, не иной. Мне нашлось место только среди людей, только среди звона бутылок и крика чужих желаний.

Я не хочу спрашивать, но не спросить не могу. Потому что не верю, что Аарон не понимает, что оценивает свои силы предвзято, что…

- Ты веришь, что искупишь?

- Конечно, нет, - усмехается Зарецкий. – У нефилимов не получается получить искупление, что говорить о ком-то вроде меня? Но в целом, если отбросить частности, меня все устраивает. Я вроде как нейтральный. Вроде как самый сильный сукин сын в городе. Это, в общем-то, неплохо.

- Ты читаешь чужие желания…

- Потому что, когда стоял над всеми теми, над кем стоял, занимался, по сути, тем же. Самое страшное наказание - видеть, почти держать в руках то, чего желаешь больше всего на свете, и не иметь возможности получить это: ребенка, деньги, власть, Ducatti или чертов старый альбом с пожелтевшими фотографиями родителей.

- А если они не знают, чего хотят на самом деле? – вопрос вырывается шепотом.

- Знают, Лис. Всегда знают, даже если не осознают своих желаний. Как Кукла. Она поняла только, когда ты спросила ее в лоб, но хотела всегда: быть нужной, полезной, слышать «спасибо». Ты часто слышишь «спасибо», Лис?

- Почти никогда, - качаю головой. – Я собиратель не потому, что хочу что-то получить, я собиратель, потому что… собиратель, - пожимаю плечами. Формулировка получилась кривой, но судя по тому, как Аарон теснее прижимает меня к себе, он все понял и другого объяснения ему не надо. Не уверена, что нужно было и это. Его опыт, знания… пугают, порождают детские и глупые вопросы в моей голове. Что-то из серии: «насколько со мной все не так, раз Зарецкий сейчас здесь, раз носится со мной?»

- Ну вот и я… хозяин «Безнадеги» не потому что хочу что-то получить, а потому что просто хозяин «Безнадеги». Так бывает, - его очередь пожимать плечами. – Порой мне даже нравится, временами бесит, временами угнетает.

- В том баре твоя суть? Часть…

- Меня, - не дает Зарецкий договорить. – Ага. Чтобы не расхерачить нечаянно что-нибудь, чтобы, надравшись, быть уверенным, что я не очнусь на руинах этого города, среди пепла и человечины полной прожарки.

- А ты продуманный….

- За века своего бестолкового существования я должен был научиться хоть чему-то, тебе не кажется?

Я только фыркаю. Это защитная реакция, на самом деле, мне действительно надо бы бежать от этого мужчины, мозг орет об этом пожарной сиреной. Но…

- Как далеко ты можешь мерцать? – спрашиваю, протягивая руку за чашкой кофе. Нужен допинг, чтобы подтолкнуть собственные смелость и безрассудство и задать действительно важный вопрос.

- Тебя интересует какое-то конкретное место или ты спрашиваешь просто так?

- Скорее второе, - кофе холодный, коньяк чувствуется очень хорошо, несмотря на то, что его там немного.

- Хочешь погулять по Елисейским полям? – зубы Зарецкого смыкаются на мочке моего уха, заставляя вздрогнуть. Не от боли, от неожиданности.

- Ненавижу Париж, - бурчу в ответ, ставя кружку на место. – Переоцененный город, по сути та же Москва, только вместо таджиков арабы и китайцы.

- Зануда.

- Реалист, - отбиваю подачу. На какое-то время в комнате тишина, только сопит громко Вискарь все там же внизу. Я все еще набираюсь храбрости, пытаюсь наскрести по углам трезвого ума пьяного безрассудства. Получается с переменным успехом.

- Спрашивай, Лис. Я отвечу, - во второй раз за этот вечер едва усмехается Аарон, устраивая свой подбородок на моей макушке.

И снова тишина. Шелкопряд ждет, больше ничего не говорит и этим делает все еще сложнее. Я правда до конца не понимаю, хочу ли знать. Зачем?

Не думаю, что это что-то изменит. Не понимаю, почему его ответ на мой пока незаданный вопрос должен что-то поменять. Это как наркомания, алкоголизм, курение, гурманство или музыка: понимаешь, что вредно, что напрасно и бесперспективно, что разрушает тебя, но не можешь отказаться. Просто не можешь.

Зарецкий, похоже, действует на меня примерно так же.

Мне плевать, даже если он скажет, что пинал котят и убивал старушек. Хотя…

Что должен сделать серафим, Длань Господня, чтобы его низвергли в ад? Чтобы стать хранителем восьмого круга, а потом подняться на землю?

Вряд ли это были котята и старушки. Вряд ли это вообще было что-то настолько простое и тупое. В Зарецком нет жестокости. Слепой ненависти и безжалостности, рожденной сутью. Нет в нем бессмысленной жажды насилия и страданий. Но у него есть… упрямство и гордыня.

Так что же… Хочу ли я знать?

- Почему ты пал? – все-таки спрашиваю, так и не сумев определиться.

- Потому что свет во мне был уничтожен моими же гордыней и злостью, Лис, - глухим эхо, чужим голосом, грудным рычанием. – Потому что решил, что могу и имею право карать.

Его ответ мало что проясняет, на самом деле, но пока мне достаточно и этого. Аарон слишком спокоен, чтобы я могла считать, что это действительно так, не может сказать прямо, подбирает слова, скорее всего неосознанно формулирует ответ так, как формулирует. Но…

Возможно, мне всего лишь кажется. Возможно, я оправдываю собственный страх. Зарецкий чувствует его. Тут без вариантов. Именно поэтому держит так крепко.

Аарону нужно время. И я готова его дать.

- Сейчас ты считаешь по-другому? Думаешь, что не имеешь права?

Шелкопряд смеется, тихо смеется, будто боится потревожить темноту за окном и тут, вокруг нас.

- Нет, Эли. Серафим может и должен карать. Я… я тем более могу. Вопрос только в том, кого.

- Я не понимаю, - качаю головой.

- Я Длань Господня, Эли. Я был рожден, создан, чтобы сражаться, чтобы наказывать, знаменовать своим появлением конец.

- Чего?

- Скверны. Я выжигал горящими углями грехи и пороки, нес свет. Ну… или думал, что нес свет. Метался, горел… Так просто гореть идеей, Эли, невероятно просто, даже если не понимаешь, когда больше незачем гореть и незачем существовать. Мне было все равно, кого и как «обращать к свету», все равно, что я разрушил и уничтожил ради этого. Грех – это так просто. Соврал – грешен, украл – грешен, убил – грешен. Я уничтожил стольких, что в какой-то момент перестал различать их лица. Уничтожал ведьм, колдунов, еретиков.

- Иных…

- Да, иных. Изгонял из одержимых бесов, иногда они умирали… На самом деле мне кажется, что они умирали чаще, чем я помню, - его голос скрипит, как ржавые петли, он сжимает меня все крепче и крепче. - А потом у меня отняли свет. И я…

- Остался во тьме, - я разворачиваюсь в его руках, чтобы видеть лицо.

- Почти. Я стал тьмой, Лис. Увяз и утонул в том, против чего так долго боролся. И Он низверг меня. В еще большую тьму и боль. Я все еще помню, как воняют паленые перья, я все еще помню, как скручивает стальными канатами сломанные крылья. Я падал слепым и полным ярости, восстал прозревшим и, надеюсь, победившим собственные грехи. Хотя бы частично.

- Как Лазарь…

- Нет, Лис. Лазарь восстал, чтобы служить Ему. А я восстал, чтобы отречься. Ну и…

Зарецкий молчит слишком долго, борется с собой.

- Что «и»?

- И потому что сдохнуть никак не мог, - тихо и колюче-терпко.

- Ты... Когда пал, ты обратился против Него?

- Против всего, - Аарон не избегает моего взгляда и тем не мене, не смотрит. Сейчас Зарецкий так далеко от меня, как только может быть. Смотрит на собственные шрамы, рассматривает грехи и ошибки, ворошит, как угли, воспоминания. И, несмотря на короткие фразы, на понятные, но, в общем-то, размытые объяснения, от его воспоминаний несет пеплом и кровью. Запах так силен, что мне кажется, я чувствую его во рту.

- Мне жаль, - качаю головой и не шевелюсь, замечая, как тлеют на дне его глаз те самые угли.

- А мне нет. Я был слеп не только, когда падал, я ослеп задолго до этого. Гордыня и тщеславие, ощущение собственного превосходства слишком долго росли во мне, крепли, набирались соком, как бутоны церберии. Мне надо было пасть, Эли. Или все-таки сдохнуть. К счастью, выбор сделали за меня.

- Ты же не…

- Именно это я и имею в виду, - невесело усмехается высший. – Из тьмы я восстал уже зрячим.

Я хмурюсь. Смотрю на Зарецкого и хмурюсь.

Проблема не в том, что Он не простит, проблема в том, что все та же чертова гордыня не дает хозяину «Безнадеги» простить себя.

- Что ты сделал?

- Готов был стереть с лица земли пару городов, - он произносит это так быстро, что слова сливаются в одно, беспорядочное и кривое. Что-то типа: «готобыстеретицаземи», и мне с трудом удается продраться сквозь них к смыслу.

Но все-таки удается.

- Почему?

- Потому что мог. Потому что они раздражали меня. Потому что у жалких, слабых, отвратительных людишек было то, чего никогда не было у меня. Я был так зол. В такой ярости, - Аарон спокоен, почти безразличен: нет даже раздражения в его интонациях, хватка на мне стала слабее. И мне приходится только догадываться, чего именно ему это стоило когда-то. Обиды на родителей всегда самые сильные, самые ядовитые. Будь ты хоть человек, хоть иной, хоть высший. Мы все чьи-то дети, даже я.

- Что?

- Его защита, Эли. Его любовь, Его помощь. Те, кого я «очищал», не всегда хотели быть «очищенными». И ведьмы, и колдуны, и иные… Их действительно было от чего очищать. И не все из них умирали… Я вытаскивал скверну, стирал грехи, пил яд стольких, что не хватит и десятка лет, чтобы назвать их просто по именам. И это был самый сильный, самый горький яд. Плотный, липкий, черный. В аду не каждый демон способен на то, что порой творили эти души… Эти люди… Изнасилования собственных дочерей и сыновей, каннибализм, пытки… Люди придумали бесчисленное множество пыток, а вместо наказания получали… меня. Он посылал к ним меня…

- Одержимые… - пробую я найти хоть что-то, что…

- Одержимость, - не дает не то что договорить – додумать - Зарецкий, - как вирус. В здоровом организме не заведется, Лис. Но он спасал и их. Тех, кто не хотел спасения…

- А тебя бросил.

- А меня бросил, - соглашается Аарон. – Хотя видел, во что я превращаюсь, в кого. Не мог не видеть.

- И тогда ты вышел из себя.

Вместо ответа Зарецкий качает головой.

- Он отправил меня к… человеку. Обычному человеку, не хуже и не лучше других, не старому, не молодому, не доброму, не злому. К обычному, с всего лишь каплей скверны и дурных помыслов. Тот человек… Я пришел, чтобы очистить его, чтобы привести к свету, пришел, как обычно приходил к людям, как делал тысячу раз до этого. А он взглянул на меня и улыбнулся, увидел, хотя не должен был, все понял, хотя в тот раз встретил впервые, заговорил... Я все еще помню тот взгляд, ту улыбку и холодные, безразличные слова.

- Что он сказал?

- Что не примет свет от того, кому он нужен, как воздух. Что прежде, чем спасать кого-то, мне бы неплохо спастись самому. Он говорил долго и много. Я ни с кем никогда так долго не говорил до этого. И я слушал. Не знаю зачем, не мог уйти, не мог сделать то, зачем пришел. Просто слушал и кипел от ярости. Ушел только утром.

- Ты вернулся на следующую ночь, - глажу я сильные напряженные плечи.

- Да. И на следующую, и после, и потом. Я пробовал уговорить человека оставить то, чем он занимается, отречься и прийти к Богу.

- От чего ему надо было отречься, Аарон?

- «Не ешьте с кровью; не ворожите и не гадайте».

- Так человек или иной? – запутываюсь окончательно.

- Человек, Эли. Он собирал травы и дикий мед в лесу, продавал настойки жителям ближайшей деревни, говорили, что он знает язык зверей и птиц. Они говорили, они считали, что человек – колдун.

- А на самом деле?

- А на самом деле он просто был хорошим охотником. Дикая душа… и свободная, - вздыхает и тут же кривится Аарон, почти вдавливая меня в себя. – Я ходил к нему почти месяц. И чем больше мы говорили, тем больше я понимал, что он прав, и тем больше злился. Я – серафим, Длань Господня – где-то растерял все свое красноречие и «мудрость», жадно и с яростью глотал слова обычного человека. Он говорил о Боге, о людях, о птицах и зверях. О церковниках и еретиках, знал слишком много, задавал вопросы, которые я никогда не задавал: спрашивал, почему Бог гневается за знания, почему принуждает верить. «Твой Бог и правда так жесток, серафим?» - голос Зарецкого становится совсем чужим, чуть выше, звучит звенящей как от удара сталью. – «Он правда хочет этих костров на площадях? Крови? Почему он не наказывает толпу, что приходит на казни, как на ярмарку, почему он послал тебя ко мне? К травнику?» И я отвечал, что да, что такова его воля, что вера это не только выбор, но и долг, испытания, что очищение не может быть легким.

- И он спорил с тобой?

- Нет. Он никогда не спорил со мной. Только задавал и задавал свои вопросы, спрашивал, почему Он не помогает мне, своему сыну? И улыбался. И отказывался от «помощи». Мы ходили по кругу, я хотел его спасти, а он… Он хотел помочь мне, заставить думать, увидеть себя настоящего, того, в кого я превращаюсь. Вытаскивал мою тьму и мои пороки наружу. Я злился. Понимал, что мне достаточно просто заставить… но я…

- Не мог, - договариваю вместо Аарона.

- Да. Не мог, - длинно выдыхает Зарецкий три коротких слова. Длинно и надсадно.

- Как все закончилось?

Аарон откидывает голову на спинку кресла, закрывает глаза.

- Плохо. Человека сожгли. Сожгли за колдовство и ведьмовство те же люди, что покупали у него травы и приходили за диким медом. На площади, как кусок мяса. Там был весь город.

- И ты разозлился.

- Да. На него и на себя, на жителей. Готов был стереть и город, и деревню, и чертов лес с лица земли. Вся та муть, все то болото, что было во мне, просто вылезло наружу. Прорвало канализацию. Нормальная ситуация, полная жопа. Полагаю, что примерно то же произошло с каждым падшим. Они начали задавать вопросы, они теряли свой свет.

Аарон чего-то не договаривает. Я чувствую это, но… не давлю. Он расскажет потом, когда будет готов. Поэтому…

- И Он низверг тебя в ад. Заставил разбираться с этим самостоятельно.

Зарецкий, опять острый и колючий, отрывает на миг голову от спинки, а потом отворачивается, опять не смотрит на меня, опять тлеют угли на дне его глаз. Дышат жаром и пламенем, пульсируют, как сердце.

- Да. В один миг я Длань Господня, а в следующий - падший червь, не способный выползти из-под земли даже чтобы сделать глоток воздуха.

- Ты все-таки выполз, - не соглашаюсь. – Вырвался.

- Ну… это как сказать. Мне иногда кажется… Всегда будут двое меня: один светлый, гордый, сильный, стоящий перед Ним, почти счастливый, а другой… падший, с обугленными крыльями, коленопреклоненный, обессиленный. Понимающий, что не спас того, кого следовало спасти. И дело было вообще не в вере.

- Ты сейчас не тот и не второй, Аарон.

- Да. Но эти двое… они все еще живы. Живее, сука, всех живых. Даже несмотря на то, что я делаю все, чтобы они оба сдохли.

Я хочу спросить о том, действительно ли верит он в то, что светлый и падший когда-нибудь умрут, но не успеваю. На столике рядом с моей чашкой кофе звонит мобильник Аарона. На экране высвечивается короткое «Бар». И я оставляю свой вопрос при себе, протягиваю высшему трубку.

Он раздумывает несколько мгновений, прежде чем ответить на звонок, всматривается в меня, и мне приходится кивнуть, почти вложить телефон в его руку.

- Да, Вэл, - со вздохом произносит Шелкопряд.

Я слышу очень тихий шум, какой-то шелест, а после и голос бармена.

- Аарон, я правда пытался, как мог, но она не уходит, требует тебя, раздражает и нервирует остальных. Несколько светлых уже ушли и…

- Кто она? – вздыхает Зарецкий.

- Стремная, как моя бывшая, злая, как ее мать. Уже второй час здесь торчит. Вокруг – чертова зона отчуждения. Даже музыканты свернулись. Такими темпами…

- Вэл, - обрывает тираду парня, Аарон.

- …у нас вообще посетителей не останется, - не слушает начальника парень. – Наверняка какую-нибудь дрянь после себя оставит. А мне разгребать потом.

- Вэл, - шипит хозяин «Безнадеги».

- Что? Я звоню тебе из сортира и совершенно не уверен, что, когда выйду, не увижу ее за дверью. Знаешь, я на такое дерьмо…

- Вэл! – еще тверже.

- Здесь ведьма из северного ковена, Аарон. И она хочет тебя. Сейчас. Немедленно.

Аарон цокает языком, снова тяжело вздыхает, закрывает на миг глаза и поднимается на ноги вместе со мной.

- Шли ее на хер до завтра и закрывайся.

- Но… - булькает сдавленно бармен. Его шок такой сильный, что, кажется, просачивается в комнату сквозь трубку, оседает тут легким туманом.

В целом, парня я понимаю. «Безнадега» никогда не закрывалась, ни разу. Открыта двадцать четыре на семь.

- У нас санитарный день, - усмехается Шелкопряд, становясь в один миг самим собой. Привычным и обычным: твердым, самоуверенным, насмешником.

- Аарон, я…

- Твою же ж мать, - снова вздыхает падший. – Ладно. Дай ей трубку.

«Прости», - произносит одними губами, а я выскальзываю из рук, в которых успела пригреться, ищу кота, потому что перестала слышать сопение.

На лежанке Вискаря нет, на кровати тоже.

- Завтра в восемь в «Безнадеге», - чеканит Зарецкий, когда я уже возле балконной двери, тянусь к занавеске. – И почему мне должно быть до этого дело?

Вискарь за занавеской, возле батареи, смотрит раздраженно и недовольно на глупую иную, потревожившую его покой.

- Ну конечно, - тянет Аарон, когда я оборачиваюсь, оставляя кота в покое. – Срать. Я. Хотел. До завтра, - и кладет трубку, убирая мобильник в карман.

- Ковен активизировался, - морщусь я, ловя взгляд снова теплых пепельных глаз.

- Да. Мне надо к Дашке, и вы с котом идете с нами. Собирайся.

Хочется прищелкнуть каблуками и козырнуть, но я только снова морщусь и растираю руки, оглядываясь. Пытаюсь понять, что взять с собой.