Беда майора Волкова

Глава 15. Мама

Яна

— Не понимаю, что на тебя нашло? — Юля участливо смотрит на меня.

— Мне бы кто объяснил. — Пожимаю плечами, потягивая ароматный свежесваренный кофе.

Мысли снова возвращаются ко вчерашнему утру. Одни вопросы.

Почему Андрей не остановил меня?

Почему я спасовала и сбежала? Ведь это меня пригласили, а не эту ряженую воблу.

И самое главное, почему он до сих пор не здесь? Я прождала его вчера весь день, но Кэп так и не приехал…

Во рту вдруг разливается горечь, и я со вздохом отставляю чашку.

Странно, но вчерашний суррогат из пакетика и сгущенка кажутся мне сейчас вкуснее дорогущей арабики.

— Ну, если твой новый знакомый адекватный парень, то он позвонит. — Юля ободряюще касается моей ладони, а у меня язык не поворачивается рассказать ей всё как есть.

Про то, как ее младшая сестра вляпалась в историю с наркотиками, как некрасиво себя повела в отделе полиции, как потом мелочно отомстила… и как ярко кончала в руках капитана.

Моя легенда для слишком правильной Юльки звучала так: встретила давнего знакомого в клубе, затусили вместе, а утром что-то не поделили, и я уехала, громко хлопнув дверью.

И ни слова про бывшую жену, про тихий спящий дом посреди одичавшего сада, про мои несмелые мечты и сокрушительное фиаско.

— В том-то и дело, что не позвонит, — тихо бурчу себе под нос.

Номер, который я оставила в отделе, был рандомным набором цифр. И раз Кэп до сих пор не набрал меня, значит…

В памяти всплывают его слова: «Я не буду ни за кем бегать… отношения без обязательств — единственное, что могу предложить…» — и мне становится еще паршивее.

Решительно открываю дверцу мини-бара и достаю первую попавшуюся бутылку. Выплескиваю в раковину остывший кофе и наливаю до краев алкоголь.

— Будешь?

Поворачиваюсь к сестре, но та отрицательно качает головой:

— Нет, нет. Мне нельзя… — осекается, но тут же продолжает: — Да и тебе бы не стоило с утра накачиваться коньяком. Хотя, кому я советы раздаю, сама не лучше была… — тихо бормочет.

— Твое здоровье! — салютую ей чашкой.

Коньяк горячим комком падает в желудок. Морщусь, закидывая в рот дольку лимона.

— Ты же знаешь, что женский алкоголизм неизлечим? — Подперев щеку ладонью, Юля с интересом смотрит на меня. — Может, мне хоть Светку позвать к нам?

— Нет! Только не ее! — выпаливаю, вытаращив глаза. — Давай сегодня обойдемся без группы поддержки.

Света, как лучевая терапия, полезна только в малых дозах.

Но я никогда не признаюсь сестре, что иногда Войновой для меня слишком много. Все-таки, это ее подруга, и меня никто не заставляет с ней общаться больше положенного.

— Как скажешь, — сегодня сестра на удивление покладиста.

— А скажи-ка мне, Юлечка, давно ли ты решила отказаться от спиртного? — решаю перевести тему и удивленно наблюдаю, как щеки сестры покрывает румянец.

— Я… в общем, я беременна, — признается тихо, потупившись.

В первую секунду до меня не доходит смысл ее слов, но потом срываюсь и обнимаю сестру.

— Боже, Юля, я так за вас рада! — тискаю, до конца не веря. — Это же так круто!

Все мысли из головы вылетают. Какой нахер Волков с его Воблой, когда у нас тут самое настоящее чудо произошло.

— Спасибо, я сама еще поверить не могу. — Юля сияет каким-то особенным светом, и мне передаются ее тихая радость и спокойствие.

— А какой месяц?

— Ну, считают неделями… пять уже.

— Вау! А Мир счастлив?

Думаю, Соболев разве что только по потолку не бегал от радости, что захомутал мою сестру всеми возможными способами. Бесил он меня раньше дико, сейчас я приняла выбор Юли, и моя неприязнь сошла на нет.

— Он не знает… еще пока, — смущенно говорит Юля. — Срок еще слишком маленький.

И я понимающе киваю, хотя ни черта в этом не смыслю. Где дети, а где я?

— А ты еще не думала о… — начинает она, но я, хохотнув, перебиваю:

— О чем? О мелких карапузах? Нет, Юль, это не моя история, — качаю головой, допивая остатки коньяка.

— Возможно, ты просто еще не встретила того, от кого захочешь ребеночка, — гнет она свое.

И я в этот момент представляю почему-то Андрея, качающего на руках младенца.

Видение настолько реальное, что мне приходится приложить усилие, чтобы выгнать их обоих из моей головы. Искушение слишком велико, но…

— Ты знаешь мою историю лучше всех, Юль. Моя мать не оставила мне шансов…

Настроение при упоминании родительницы неминуемо портится и катится куда-то к чертям под хвост.

У моей мамы было всё: красота, легкий нрав, обширный круг друзей. Она была душой компании. Заводила и духовный лидер всех тусовок.

Мама мечтала о карьере актрисы и даже поступила в театральное училище, но надолго там не задержалась.

Папа уже тогда был уже опытным врачом с многообещающими перспективами. Он что-то разглядел в той девочке-весне и не смог отпустить.

Мама когда-то говорила, что они встретились слишком поздно с папой. Большая разница в возрасте, вечные дежурства и операции отца…

А папа, наоборот, считал, что они их встреча произошла слишком рано.

«Лера не успела вырасти, когда у нее появилась ты. Возможно, это стало для мамы испытанием, которое ей оказалось не под силу пройти».

Да, единственное, что не вписывалось в образ веселой и озорной стрекозы… так это беременность.

Бесконечный токсикоз превратил маму в затворницу. В какой-то момент легкость сменилась отеками, веселый нрав из-за вечно ноющей поясницы и ринита отяжелел и обзавелся капризными нотами. Подруги отдалились, а круг друзей вдруг сузился до родной сестры-близняшки, у которой уже была дочка четырех лет.

Папа разрывался между пациентами и беременной женой. По его словам, после моего рождения с мамой произошли метаморфозы. И нет, это не банальная послеродовая депрессия — к услугам молодой мамочки были все няни города. Она даже к психотерапевту ходила.

Нет. Она не была больна физически, но будто погасла изнутри. Девочка-весна ушла безвозвратно, уступив место женщине-осени. Тихой, задумчивой и печальной.

Тогда-то и вмешалась Ба. Она быстро поняла, что в браке ее сына наметился первый кризис, и взяла дело в свои руки. Сначала она просто оставалась с младенцем в квартире молодых, но быстро поняла, что плач ребенка раздражает и без того малахольную молодую мать.

Тогда баба Тоня забрала меня к себе, и я стала жить с ней.

Наверное, дико это слышать, да? Но тогда такой вариант устроил всех. Отец мог спокойно оперировать, а мама, наконец-то, перестала быть похожей на тень.

А я… а я обожаю свою Ба. При всем своем отношении к матери-кукушке, она никогда не позволяла себе сказать что-то о маме плохое. Наоборот, Ба часто повторяла, что родителей не выбирают, и что мама любит меня. Просто, по-своему.

Правда, детей не обманешь. Была какая-то фальшь во всем этом.

Мама всегда ассоциировалась у меня с праздником.

Будь то утренник в детском саду, Первое сентября, мой день рождения… она всегда приходила, надушенная дорогим парфюмом, сияющая как солнце, с красиво уложенными волосами. С неизменной улыбкой… и колкими словами, которые мне аукаются до сих пор.

«Ой, Яночка, ты такая у меня неуклюжая…»

«Ты ж мой гаденький утеночек…»

«Моя ж ты дурочка, где ты так испачкала свое платьице?»

Ничего удивительного, что я стала бояться разочаровать свою блистательную маму.

Стоило ей только нахмуриться или грустно опустить уголки губ, как мне казалось, что мир рушится.

Я в самом деле боялась, что моя прекрасная мамочка уйдет и бросит меня одну. Мне часто снились кошмары, что я ее потеряла в толпе незнакомых, будто смазанных лиц и не могу никак найти.

Наверное, я была странным все-таки существом. При всей заботе бабушки, я готова была вывернуться наизнанку, лишь бы мама обратила на меня внимание.

Моя любовь к ней была похожа на слепое обожание, поклонение идеалу… манию.

Тем больнее оказался удар, когда она ушла от папы.

Просто в один солнечный весенний день мама забрала меня из школы пораньше и повела в театр. Нет, не в кукольный, а в самый настоящий — взрослый!

Туда, где огромная мраморная лестница возносит тебя на второй этаж, в гулком зале кресла обиты красным бархатом, а потолок теряется высоко-высоко наверху.

Я не помню, что тогда шло в программе, да и разве это интересно девочке одиннадцати лет?

Зато я помню холеную руку мамы, унизанную кольцами. Она сжимала ею мою потную крохотную ладошку, а мне было стыдно за синюю пасту, испачкавшую пальцы. Еще помню духи — от мамы так вкусно, сладко пахло, что я бы вдыхала этот запах снова и снова. Помню ее смех — звонкий и чистый. Значит, все-таки постановка была комедийной.

Глаза мамы горели азартом, когда она смотрела на сцену, и в них же я видела тепло и грусть, когда она обращала свой взгляд на меня. В антракте мы ели мороженое из высоких креманок и пили шипящую газировку, которую нам разлили в самые настоящие бокалы для шампанского.

А потом мы долго катались на каруселях в парке. Пока совсем не стемнело.

Тогда мне казалось, что мы отлично проводим время вместе. Наконец-то, по-взрослому, как мама и дочка.

Дома, сняв с меня куртку, мама так и осталась стоять в прихожей, одетая в свое длинное белое пальто. Кутаясь в бежевый шарф, она сверилась с часами на запястье и грустно мне улыбнулась. Ее слова навсегда врезались мне в память.

«Знаешь, котенок, мне нужно уехать. Это ненадолго, вы с папой даже не успеете соскучиться. Но этот город меня душит. Обещаю, что привезу тебе много всяких игрушек и сладостей. А теперь, будь хорошей девочкой, проводи меня, закрой дверь и дождись папу».

Выкатив небольшой чемодан, мама клюнула меня в щеку, измазав ту помадой, и вышла за дверь. Я помню эхо ее шагов, к которому долго прислушивалась, приникнув ухом к замочной скважине.

В последнее время мама часто уезжала в командировки с театром, порой ее не бывало дома неделями. Но в этот раз всё было будто не так.

И только потом я узнала, что мама больше никогда не вернется к нам с папой.

Сейчас модно тащить на сеансе психоанализа всю муть из детства, прорабатывать травмы, растить в себе личность. Искать внутреннюю опору и якоря. Но всё, чего мне хотелось за эти четырнадцать лет, так это спросить:

«— Зачем ты тогда вообще рожала меня, если была не способна на ту любовь, которую я заслуживала?»

Вынырнув из своих мрачных воспоминаний, пожимаю плечами:

— Дети должны быть желанными. Этим цветам жизни положено расти в абсолютной любви. Как ты себе это представляешь, Юль, если я сама не знаю, каково это?

— Ты сейчас говоришь чушь, Ян. — Сестра мягко сжимает мою ладонь. — У тебя всегда были мы. Папа, баба Тоня… я. Мы тебя любим в тысячу раз больше, чем она.

Грустно улыбаюсь, вдруг вспомнив, как ревновала Юльку к ее же маме, как две капли воды похожей на мою. Как мы дрались с сестрой в деревне у Ба, а потом стали самыми близкими на свете людьми…

Да, у меня есть их любовь. Но что, если…

— А что, если я бракованная, Юль? Что, если у меня ЕЁ гены, и я точно также брошу своего ребенка, наигравшись в материнство? Нет, нет, не качай головой. Я не чокнутая чайлдфридерша, но детей у меня не будет! И, пожалуйста, давай оставим этот разговор…

— Ты просто еще не готова, — гнет свое сестра.

А я не желаю больше спорить.

Не о чем.

Сегодня я трясущейся рукой выдавливала из блистера противозачаточные таблетки, с ужасом подсчитывая, сколько часов пропустила с последнего приема. Выходило больше суток.

Это. Капец. Как. Херово.

Мы еще болтаем с Юлькой полчаса, когда за сестрой приезжает будущий муж, уже походивший в статусе бывшего.

— Надеюсь, ты не опоздаешь завтра на регистрацию? — пытливо смотрит на меня будущая и одновременно нынешняя госпожа Соболева.

— А что, без меня вас уже не поженят? — закатываю глаза. Юлька прыскает в кулачок, но тут же грозит мне пальцем.

— Смотри у меня! Кстати, мы пригласили еще одного друга Мира, хороший парень, я тебе про него рассказывала, может…

— Ой, всё, — перебиваю. — Давай не будем врубать Розу Сябитову и сватать мне всех мужиков в радиусе километра. Окей?

Сестра покладисто кивает:

— Как скажешь. Но он, вообще-то, работает в полиции…

Вздрагиваю. Не слишком ли много ментов на меня одну? Нет уж, мне одного задроченного оперуполномоченного за глаза хватило.

Проводив без пяти минут новобрачную и будущую мать, задумчиво кусаю губы.

Будь у меня ребенок, я бы любила его?

Пытаюсь представить себя в роли матери, и холодок сковывает сердце. Пусто внутри так становится.

Нет. Кому-то просто не дано.