Беда майора Волкова

Глава 27. Шанс

Яна

Проведя остаток ночи в разговорах и отоспавшись, мы выбираемся из дома только под вечер.

Столбик термометра перевалил за отметку тридцать, но мне мороз ни по чем.

Рядом молодежь шумно празднует приближение Нового года. В воздух то и дело взлетают шутихи, с хлопками взрываются петарды. Музыка орет из колонок припаркованных тачек так, что сами машины вибрируют от особо сочных басов.

Я бы, может, и рванула к ним на рейв, чтобы вытряхнуть из себя всех бесов и хорошенько оттянуться, но мне сейчас уютней в объятиях Андрея.

Да и упакована я знатно!

Пуховик почти до самых пяток, теплая шапка, варежки… и даже гамаши с начесом как у йетти.

В Нижнем температура резко пошла вверх, и кругом слякоть и грязь. А здесь снег оглушительно хрустит под ногами и мороз хватает за щеки. А еще туман!

От Енисея вверх поднимается пар, скрадывая горизонт и пряча от нас противоположный берег.

Я втягиваю этот воздух со взвесью снежинок и тут же громко чихаю.

— Чудн а я у вас зима, — ворчу, пряча от мороза нос в воротнике пуховика.

— Это чем же тебя сибирские морозы не устраивают? — легонько встряхивает меня Андрей.

— Да у вас тут даже река не замерзает! Как это вообще возможно? На улице все минус тридцать восемь, а тут хоть сейчас купаться иди.

— Моржиха. — Меня целуют в замерзший нос. — Ну, куда тебе сейчас? Лета подожди…

— И там будет теплая водичка? — О, я бы сейчас с удовольствием махнула в лето.

— На улице теплее станет. Вода всегда плюс три, не прогревается даже летом. Зато на Татке красота… А у бати в тайге малина поспеет — дикая, но сладкая, медведи ее обожают. Осенью кедрач собирать можно, а какая рыбалка там! Рыба с руку толщиной.

Андрей в доказательство показывает мне свою лапищу.

Я не против увидеться с его отцом и даже поудить какую-нибудь сикню, но прямо сейчас меня манят запахи из того замечательного бирюзового фудтрака с мордочкой панды на борту, где, по словам Андрея, готовят самые вкусные в городе бургеры и авторский кофе.

Подсветка на мосту сменяет цвет на красный, окрашивая лицо Волкова и придавая ему зловещее выражение. Не знаю почему, но мне не нравится, этот цвет. Он как из ужастиков…

— Пойдем уже, — тяну его за руку в сторону фургончика.

И в этот момент замечаю, как среди ребят, еще недавно весело тусовавшихся на площадке под мостом, разгорается самая настоящая потасовка. Парни толкают друг друга, что-то громко кричат.

— Да твою же мать! Ну ни дня спокойного! — выругавшись, Андрей пихает мне в ладонь ключи. — Быстро в машину и ждать меня там!

А сам направляется в противоположную сторону.

Там самая настоящая давка. Девчонки кинулись врассыпную, парни метелят друг друга. Кто-то кого-то оттаскивает и снова лезет в драку.

Дураки, устроили побоище!

Вместо того, чтобы послушно усесться в заведенную тачку, я спешу следом за Андреем, еще не до конца понимая, зачем. Мне неспокойно, сердце тревожно бьется.

Заметив меня, Андрей в два шага оказывается рядом. Хватает меня за плечи и легонько трусит.

— Я тебе что сказал, Ян?! — красный цвет превращает его лицо в оскал.

Андрей очень сильно разозлен, но куда ему до моего упрямства.

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут вижу, как один из парней в светлой куртке что-то достает из кармана...

— Андрей, там… — начинаю, и он тут же поворачивает голову в нужном направлении.

А дальше все происходит так быстро, что у меня это запомнилось обрывками звуков и стоп-кадрами.

Громкий хлопок. Еще два следом. Истошный крик.

Голова Андрея резко дергается, а потом он начинает заваливаться назад.

Кто-то продолжает кричать. Снова хлопки.

Андрей лежит у моих ног в снегу, а я не могу оторвать взгляд от красной точки, появившейся у его левого виска.

Звук, похожий на вой. Так громко, что меня оглушает. Откуда в этом городе волки?

Колени подгибаются, и Андрей приближается ко мне. Или это я приближаюсь к нему.

Звук на одной ноте ввинчивается в мозг. Легкие горят, больно.

Его глаза застыли в одной точке.

Громче, громче, громче… а потом вой затихает.

В легких нет кислорода. Я делаю глубокий вдох. Мороз царапается, обжигает.

Вой снова повторяется.

И только теперь я понимаю, что это кричу я.

В карете скорой не свожу затравленного взгляда с воскового лица Андрея.

Ему что-то постоянно вкалывают, проверяют рефлексы, светят в глаза. В салоне остро пахнет антисептиком и медикаментами.

Фельдшер рядом что-то кричит в рацию, не понимаю ни слова.

Машину раскачивает на поворотах, но я боюсь отвести глаза. Кажется, сделай я это, да даже моргни разок, и мой мир окончательно рухнет.

Потому что Андрей умрет…

С пулевыми ранениями в голову не выживают.

«Не жилец», — это первое, что я услышала, когда подоспела помощь, прежде чем отключиться.

Пришла в себя уже в скорой. Молоденькая фельдшер отодвинула подальше от лица вату с нашатырем.

— Муж ваш? — указала головой на лежащего без движения Андрея, и я, вздрогнув, смогла только кивнуть.

Мне не понравилось сочувствие в ее глазах. Так смотрят, когда нет никакой надежды.

Стиснув зубы, я утираю с лица застилающие взор слезы. Металлический запах крови вызывает тошноту. Мои белые варежки пропитаны кровью, и я с отвращением бросаю их на пол.

Столько крови…

Мы с воем и мигалками влетаем во двор, Андрея на носилках тут же увозят, а меня вдруг покидают силы.

Если… если он умрет, как я буду жить?!

Мне страшно, так страшно, что не получается протолкнуть кислород в горло.

Я прислоняюсь к какой-то стене и сползаю на колени, в животе разливается тупая боль…

Боже, нет!

— Девушка, вам плохо? — рядом на корточки присаживается молодой медбрат и участливо заглядывает в лицо. — Вы с той скорой… стрельба?

Не могу вымолвить ни слова, боль все нарастает.

— Пойдемте-ка посидим в приемном покое. Может, вам воды? — Меня аккуратно тянут наверх. — Оксан, помоги.

К нам побегает медсестра и уводит меня дальше по коридору.

— Что… что с Андреем?

Она непонимающе смотрит на меня. И я выдавливаю из себя:

— Пулевое в голову…

— Его сейчас увезли в операционную, вам все врач расскажет…

Живот скручивает очередной спазм, и я морщусь от боли.

— Вам плохо?! — Оксана помогает мне сесть на лавку и расстегнуть пуховик.

— Что-то с ребенком… — кладу ладонь, перепачканную в крови, на живот.

— Срочно в гинекологию!

Мне успевают поставить капельницу с каким-то раствором, пока я не уплываю в сон без сновидений.

Просыпаюсь я с тяжелой головой, едва ли понимая, где я и что происходит. В палату заглядывает та самая Оксана, которая дежурила в приемном покое.

— Как вы себя чувствуете?

— Сколько… сколько времени прошло? — вместо ответа задаю свой вопрос.

— Около часа… Вы только не переживайте, с вашей малышкой все в порядке, постарайтесь успокоиться…

— Это девочка? — разлепляю пересохшие губы.

— Да, абсолютно здоровая. Махала маме ручкой на УЗИ…

— Девочка… — шепчу, глотая слезы. Доченька.

Но потом мои мысли возвращаются к Андрею.

— Как прошла операция?

Опустив глаза, Оксана, скороговоркой проговаривает, прежде чем уйти:

— Я сейчас позову Прохора Михайловича, наш зав. хирургии, он вам все объяснит…

На вид вошедшему Прохору Михайловичу лет сорок. Подтянутый брюнет с цепкими серыми глазами, в которых скопилась вселенская усталость.

Он усаживается на табурет у моей постели и сразу начинает говорить.

В отличие от шокового состояния в машине скорой помощи, на этот раз я разбираю каждое слово. И они каленым железом вплавляются в мозг.

— У поступившего сегодня ночью мужчины диагностирована черепно-мозговая травма в виду проникающего огнестрельного ранения в височную область. Раневой канал слепой с инородным телом внутри…

— Он в сознании? — перебиваю поток медицинских терминов. — Я могу его увидеть?

Покачав головой, Прохор Михайлович, складывает руки на коленях:

— Невозможно. Пациент в крайне тяжелом состоянии, введен в медицинскую кому. Вы поймите… простите, не знаю вашего имени…

— Яна… Яна Владимировна. Он… он будет жить? — еле шевелю губами.

— Так вот, Яна Владимировна, прогнозов положительных вам пока дать не могу. Хотел бы, но не могу. Операция предстоит сложная… Консилиум с минуты на минуту начнется, на нем будет принята дальнейшая тактика оперативного вмешательства. Но сами понимаете, время играет против нас… Шансы… о шансах говорить не берусь. — Врач разводит руками и поднимается с кресла. — Простите, но мне пора. Дежурная медсестра свяжется с вами, если будут какие-то новости.

— Что… что мне делать? — подаюсь вперед, забыв про капельницу. Игла больно впивается в предплечье.

— Молиться, Яна Владимировна. На моей практике иногда случаются и не такие чудеса…

Слезы застилают глаза, и образ Прохора Михайловича растворяется в соленой дымке. Вытираю их тыльной стороной ладони, а они все катятся и катятся…

Боже, почему так?

Почему всякая мразь вроде картавого наркодельца живет на свете припеваючи, а хорошие люди лежат с простреленной головой? Где же эта чертова справедливость?!

Злость выжигает слезы, спихиваю в ноги простынь, которой меня укрыла заботливая Оксана. Выдергиваю катетер-бабочку и судорожно шарю по карманам пуховика в поисках телефона.

— Хотите чуда? Будет вам чудо… — шепчу, дозваниваясь до абонента.

Но отец упорно не хочет брать трубку.

Черт. Рассоединяюсь и набираю снова.

— Яночка? — голос дяди Вадима испуганный. — Володя сказал, что ты в Красноярске…

— У меня нет времени. — Выпаливаю на одном дыхании. — Привези сюда моего отца!

— Как ты себе это представляешь? — в голосе крестного проскальзывает металл.

— Мне плевать, как ты это провернешь, но мой отец должен быть здесь, иначе… — дыхание сбивается, и из горла выходит только сип.

— Иначе что, дорогая моя?

— Иначе Андрей умрет… и я вместе с ним… Здесь стрельбу устроили… В него попали, — шепчу, стекая по стене на холодный кафель пола. — Дядь, я люблю его. Ты… ты задолжал мне. И сейчас… сейчас мне нужно чудо…

Рыдания прорываются наружу, и я захлебываюсь ими, отбросив ненужный телефон.

Спустя бесконечное время Оксана находит меня в позе эмбриона на полу. Ругаясь на безмозглых мамочек, она укладывает меня снова на койку, снова ставит ненавистную капельницу, от которой я проваливаюсь в черноту сна.

А когда просыпаюсь, больница гудит, как потревоженный улей. С главврачом связались, сообщив, что спецбортом из Москвы летит лучший нейрохирург страны.

У Андрея появился шанс.