Беда майора Волкова

Глава 22. Конец

Андрей

Прикрыв за собой дверь, прохожу в комнату для допросов. Из мебели здесь только стол и пара стульев, прикрученных к полу.

Соловьев дергается, гремя браслетами, не сводя с меня заплывшего взгляда.

Злорадствую про себя.

Выглядит уже не таким рафинированным мальчиком: рожа, как у незадачливого пчеловода, рубашка грязная и помята, линзы очков с сеткой трещин, угол рта украшает свежий кровоподтек.

Ребята не церемонились, когда брали.

Оперативно беркуты Колесникова работают.

«В машине фейсов Вадим Иванович протягивает мне ноутбук.

— Забавные иногда жалобы получает МВД. Вот, например, пишет некий Пахомов И.П. Жалуется, что кто-то злонамеренно украл у него четыре покрышки, которые он выставил рядом со своим гаражом.

Непонимающе смотрю на генерала.

— Это вы сейчас к чему, Вадим Иванович?

Нажав на кнопку, Колесников запускает на экране ноута видео».

Пару секунд разглядываю Кирилла, будто впервые видя. Надо же, под самым носом у нас прятался.

— Что, Волков, пгишел снова мне могду бить? — криво ухмыльнувшись, Кирилл откидывается на спинку стула.

— Да здесь уже негде разгуляться, — киваю на подрихтованный нос.

— Я тебе скажу то же, что и им, — кивает на зеркало во всю стену, за которым сейчас за нами следят две пары глаз. — Никаких оснований для моего задегжания у вас нет.

Молча выкладываю перед ним распечатки фотографий.

— В разных районах города камерами зафиксировано передвижение лиц, предположительно пробравшихся в мой дом, нанесших вред здоровью гражданке Горячевой Яне Владимировне и утроивших поджог. Белый автомобиль марки ВАЗ-2107 передвигался со скоростью… — слова падают в тишину, пока я отстраненно перечисляю факты. — Регистрационный знак… автомобиль зарегистрирован за Богуславской А.С.

— Настя уже написала заявление об угоне, — пожимает плечами Соловьев.

Киваю. Да, подсуетились.

— Вчера и написала. Какое совпадение, не находишь? Какие-то покемоны угнали у твоей Насти тачку и в этот же день решили спалить мой дом, попутно зарезав пса и напав на ни в чем не повинную девушку…

— Как ты говогишь в этих случаях? — Киля расплывается в кривой улыбке, демонстрируя отсутствие переднего зуба. — Дегьмо случается.

С силой сжимаю кулаки. Да, дерьмо периодически случается в моей жизни. Но я сам его расхлебываю. Янку-то за что?!

В груди невыносимо давит.

Из-за меня пострадала. А могла бы порхать яркой птичкой в клубешниках, попивая коктейли с эффектом амнезии, или вдохновленно что-то рисовать на холсте, мурлыкая себе под нос…

А вместо всего этого, Янка лежит на больничной койке, а я…

Делаю глубокий вдох, отвлекаясь на боль где-то там, под ребрами.

Мне больно, потому что решение, которое я принял, не понравится ей.

— Да, Киль, дерьмо случается с каждым из нас. Хочу тебе кое-что рассказать, пока время у нашего свидания не вышло.

— Думаешь, что потом не свидимся? — тянет самоуверенно.

— Не уверен, что я захочу тебя навестить на зоне. Но ты не отвлекайся сейчас, слушай. Лично для тебя дерьмо началось с того, что у деда Иннокентия спиздили покрышки…

«Иннокентий Павлович — «дитя войны», Герой Социалистического Труда, почетный член партии и вот уже десять лет как бессменный председатель ТСЖ № 4 — со всей силы ненавидел душный город летом и мечтал бросить все и уехать в деревню. Но Софушка скучала по детям и внукам, а Кеша слишком сильно любил свою жену, чтобы ей перечить.

Вот и терпел жару, назойливых соседей с перфораторами, слишком крикливых детей на площадке у дома, автохамов, паркующих свои тачки прямо на газоне, и «полный беспредел в стране».

Мир слишком быстро менялся, но Кеша со своей основательностью и консерватизмом не мог угнаться за ним. Оттого, наверное, и стал характер его на восьмом десятке жизни скверным, склочным и непримиримым.

Были у Кеши и свои радости. Резьба по дереву всегда настраивала его на мирный лад, потому и пропадал он довольно часто в гараже, мастеря очередную поделку.

Но самым страстным увлечением оказались жалобы!

Их Кеша усердно писал во все инстанции и по любому поводу.

Мусор во дворе дома — жалоба, хулиганы громко слушают музыку — жалоба, в поликлинике не осталось талонов на прием к терапевту — снова жалоба. Кешу даже возмущало то, что автобусы после 23.00 не ездили по городу.

А еще он разок пожаловался на то, что самолеты сбрасывают на них опасные яды и канцерогены, которые покрыли все окна в квартире желтым налетом.

Все свои излияния на бумагу и ответы к ним рачительный Кеша заботливо нумеровал и подшивал в личный архив, который насчитывал уже не один том.

Свою информационную войну бросать Иннокентий не собирался. Ведь известно — стоит только на миг потерять контроль над ситуацией, как ее самым подлым образом оборачивают вокруг тебя — несчастного обывателя.

Но самый гадкий поступок случился совсем недавно.

Какой-то негодяй спер покрышки, которые украшали заезд в гараж вот уже не один сезон. Кеша заботливо обновлял краску на них и вообще гордился, что на весь гаражный массив у его бокса самый ухоженный и чистый вид.

Напрасно Иннокентий Павлович ходил в полицию. Там заявление его, конечно, приняли… и жалобу сразу, «чтоб наверняка дело не спустили на тормозах». Но покрышки в количестве четырех штук и ценностью в тысячу рублей каждая всё не желали находиться.

Весь в расстроенных чувствах, Кеша написал еще десяток жалоб, а потом излил свои страдания по покрышкам приехавшим в гости детям. Те, недолго думая, подогнали родителю «новый комплект» использованной резины. А прошаренные в гаджетах внуки намутили скрытую камеру с выводом картинки на планшет и огромной картой памяти.

И теперь Иннокентий мог спать спокойно, ведь за злоумышленниками день и ночь наблюдало недрёманое око, а у деда появилось новое хобби — просмотр отснятого материла.

Так, развлекаясь, Кеша обнаружил, что у гаража напротив появился хозяин. А точнее хозяйка.

Тощая дамочка с завидной регулярностью приезжала в бокс на белой «семерке», долго парковалась, примеряясь к воротам, запиралась изнутри, а после уезжала восвояси.

Дед с дотошностью бывалого разведчика подмечал, что рессоры у жигуленка изношены, а машина постоянно приезжает в бокс груженой.

Несколько раз Кеша наблюдал, как по ночам к «соседям» подъезжают другие машины, и тогда из гаража споро выносились ведра краски, мешки с цементом и прочая строительная тара.

Случалось такое не часто, но пытливый ум деда предположил, что либо соседи очень сильно озабочены ремонтом… либо что-то здесь нечисто.

Но два месяца каждодневных наблюдений не дали результатов, и дед, разочаровавшись, забросил свое развлечение.

«Мало ли, чем люди занимаются. За всеми следить — глаза сломаешь», — думал он, снимая тонкую стружку с деревянной болванки…

Пока однажды кто-то вновь вероломно не упер его покрышки».

— Коллеги из Управления поделились записями с этой камеры наблюдения, — я выкладываю на стол оставшиеся фотографии.

На них запечатлены моменты приезда к боксу Богуславской, встреча с двумя парнями, передача одному из них ключей от машины и пакетика с подозрительным содержимым, ну и злополучная кража никому, кроме нариков, не нужных покрышек.

— Ч.Т.Д. — Наблюдаю, как маска самоуверенности стекает с опухшего лица летёхи.

— Все дальнейшие газговогы я буду вести только в пгистутствии адвоката, — дает заднюю Соловьев.

— Конечно, конечно. Тебе подберут самого честного из государственных защитников, — соглашаюсь, — потому что никто из коллегии такую мразь защищать не будет.

— Всё пгодается и покупается, Волков. Вопгос только в цене…

— Ну-ну, деньги тебе точно пригодятся. Я только понять одного не могу — ты на кой хуй пошел в систему? Не можешь победить — присоединяйся и возглавь? Так, что ли?

В ответ молчание.

— Янку за что? Что тебе лично она сделала? — напрасно засыпаю вопросами.

Устало тру лицо.

— Скажи мне, Киль, ты всегда меня ненавидел?

Соловьев обжигает меня взглядом, в котором плещется ненависть в такой концентрации, что можно убить.

Однако, как мало мы знаем людей.

— Ладно, время вышло. — Киваю на фотографии. — Это оставь себе на память.

— Настя больна… — вдруг нарушает тишину Соловьев.

Обойдя его со спины, наклоняюсь к самому уху:

— Да мне насрать. Я эту суку голыми руками бы придушил…

За Янку мою, за Сета, за всех глупых парней и девчонок, которых эта мразь отравила.

— Ее счастье, если сдохнет раньше приговора суда. Вам обоим по совокупности дохуя дадут…

Киля дергается, как от удара, а я продолжаю:

— Молись, чтобы с Яной все было хорошо. Иначе я тебя даже на зоне достану.

На крыльце управления достаю телефон, впервые остро жалея, что не курю. Нервы в лоскуты. Руки трясутся, пока я перевожу со всех счетов деньги.

«— Всё пгодается, Волков. Вопгос только в цене…» — всплывает в голове. Эти слова бьют наотмашь куда-то в район солнечного сплетения.

Да, всё и все продаются, правда, Андрюх?

Милана берет трубку с пятого гудка.

— Андрей, ты больной? — сонным голосом возмущается. — Ты время видел?

— Послушай меня, — жестко перебиваю. — Сегодня же собирай вещи и отправляйся с Ником… куда ты там хотела?

— В Испанию или Францию… Ник хотел на Байкал, и моя мама… — растерянно. — Андрей, что случилось?

— Да хоть на Алтай! Мамашу свою тоже бери. Меньше вопросов сейчас, ясно? Слушай и запоминай. Я перевел часть денег на счет Ника, остальная сумма тебе. Загранники есть?

— Есть.

— Отлично, бумагу на выезд я заеду, подпишу…

— Но визы?.. — испуганно лепечет бывшая жена.

— Ты можешь молча меня дослушать? — взрываюсь, но тут же гашу в себе гнев. — Я тебе оставлю контакты человека, скажешь ему, что от меня, и что он обещал о вас позаботиться. Визы, всё будет.

Делаю глубокий вдох, тру переносицу.

— Дальше. От нотариуса привезу дарственную на землю, продай. Денег этих тебе хватит на твой Мадрид- Париж-Иркутск…

— Но как же твой дом?

Мне пробирает злой смех:

— А нету, блять, больше дома!

На том конце провода слышу всхлип.

Ебаный ты в рот!

— Андрюш, мне страшно, — ревет эта дура в трубку.

— Милан. Мила! — пытаюсь достучаться до жены и купировать истерику. — Мила, ты слышишь меня?

Заикаясь, Милана пищит в трубку:

— С-слышу…

— С вами всё будет хорошо. Слышишь? Всё. Будет. Хорошо, — стараюсь вложить в голос всю свою уверенность. Чуть смягчаюсь: — Просто верь мне, окей? Так нужно. Поняла, что делать надо?

— П-п-поняла.

— Всё, прекращай слезы лить. Собирайся, у вас сутки, — отрубаю вызов.

Следующий абонент берет трубку сразу.

— Вадим Иванович, я согласен, — выдыхаю, хотя внутри все сжимается от боли.

— Отлично, кадры займутся тобой…

— Но у меня будет условие, — перебиваю, наплевав на авторитет.

— Слушаю, — по-военному коротко отзывается Колесников.

— Я хочу, чтобы вы позаботились о моей семье. Нужны визы…

— Организуем. Что-то еще?

Прикрыв глаза, думаю, в какой же пиздец я вляпался, гоняясь за этим Единорогом.

— С Яной… — Горло сводит спазмом, и я хриплю: — С Яной точно всё будет в порядке?

— Не сомневайся, майор, о ней я лично позабочусь. Жду тебя через час. Не прощаюсь. — Колесников сбрасывает вызов, на телефон тут же падает адрес.

Сжимаю трубку с такой силой, мечтая провалиться сквозь землю.

На часах начало восьмого, гуглю время посещений в больнице.

Что я ей скажу?

«Девчонка только отошла от предательства бывшего, и ты хочешь встать с ним в один ряд?» — просыпается совесть.

Нет, это не про предательство. Я хочу, чтобы с ней больше не случалось подобного…

«Так будь рядом! Защищай! Оберегай!»

Из-за меня всё это случилось. А если в следующий раз я приеду к холодному трупу?!

От этой мысли дрожь пробегает по телу.

«Ты просто шлюха, Андрей! Тебя поманили, как осла, морковкой, и ты послушно побежал!»

Я ничего другого больше не умею! Только в системе — ловить, сажать.

«Тупые отговорки. Она так и скажет!»

Я не сильный знаток любви. Но в моем понимании, любовь — это когда ее интересы ставятся выше моих собственных. Безопасность Яны для меня в приоритете.

«Она тебя никогда не простит!»

Я не жду прощения. Я просто хочу, чтобы с ней не случалось больше дерьмо. Только не с ней!

Беда моя. Я слишком сильно в тебя влип! От одной мысли, что тебе снова причинят боль — я хочу голову размозжить о стену. Я бы сдох, если бы это могло тебя уберечь от всех бед мира. Но я не волшебник. Могу только убрать один фактор из твоей жизни — источник неприятностей. Себя.

Это конец.

От принятого решения в груди расползается пустота. Она поглощает меня целиком, отрезая все яркие звуки и краски начинающегося утра.

Отныне мир без тебя будет серым.

Прости меня, Янка.