Беда майора Волкова

Глава 21. Решения

Андрей

Впиваюсь пальцами в ручку, холодный металл кусает ладонь.

Сжимаю все сильнее, но не могу переступить порог.

От запаха антисептика в носу свербит, но не обращать на это внимание проще, чем оторвать взгляд от фигурки, опутанной трубками капельниц.

Кажется, что Яна просто спит. Монитор монотонно отмеряет частоту пульса и выводит кривые на экран.

Последний час эти кривые — самые важные для меня величины. За их динамикой я готов следить не дыша.

Я, как сторожевой пес, готов спать под этой дверью, лишь бы всё обошлось. Лишь бы ее больше не обидели…

Я, наверное, слепой кретин, который вдруг решил, что его жизнь наконец-то налаживается.

«Чудесный день» обернулся самым настоящим фильмом ужасов, вот только в фильмах все понарошку. Сердце заходится в бешеном ритме от прилива адреналина, когда на экране вылезает «скриммер».

Мое сердце билось где-то в висках, когда я подъехал к дому.

От жара было нечем дышать, казалось, даже воздух плавится. Пламя с жадностью лизало просевшую крышу, вгрызалось в стены, ничуть не боясь воды.

В сине-красных отблесках маячков я влетел во двор, чтобы застыть от ужаса, увидев почти черную дорожку кровавого следа. Он тянулся от полыхающего огнем крыльца и исчезал за поворотом дома…

Мое сердце тогда остановилось. Отрубились все органы чувств, исчезли враз все звуки.

Раскачиваясь, как пьяный, я шел по этому жуткому следу, внутренне умирая раз за разом… потому что мне было страшно увидеть, что там в конце.

Она лежала лицом вниз, раскинув нелепо руки, будто хотела обнять весь мир.

Я даже не почувствовал, как рухнул на колени рядом. Ледяной рукой пытался нащупать пульс, раз за разом не находя жилку.

Сгреб ее, безвольную словно кукла, в объятия. Прижался щекой к груди… и вспомнил, как дышать.

Сердце билось ровно и сильно.

Жива!

Вспышка молнии выхватила из грозовых сумерек темный силуэт рядом.

Пес лежал здесь же. Не доверяя своим органам чувств, придвинулся чуть ближе. Сет никак не отреагировал на прикосновение к морде. Судорожно положив ладонь ему на бок, тут же отдернул. Очередная молния высветила кровавые подтеки на руке. Сет еще дышал, когда ко мне вернулся голос, но не слух.

Я что-то кричал. Я точно знаю, потому что спустя бесконечность меня услышали. Обступили с фонарями, попытались забрать из рук Яну, но я лишь сильнее усиливал хватку.

Поднявшись с ней на руках, я едва не потерял равновесие. Руки потянулись ко мне, но, резко мотнув головой «я сам», сделал первый шаг.

А второй не смог…

«А как же Сет?» — билось в воспаленном мозгу. — «У него обильная кровопотеря, он умрет, если ему сейчас не оказать помощь!»

И я застыл, не способный принять решение.

Вдруг вспомнились слова Ильи: «Война не терпит нерешительных. И выбора как такового не дает. Ты спасешь того, у кого больше шансов выжить… Остальных братьев ты помянешь позже, плеснув на дно кружки спирта».

Как я могу бросить хоть одного из них?!

Я не уверен, что в этот момент я был адекватен, но, когда рядом оказалось знакомое лицо Стаса, смог на секунду вернуться в реальность.

— Все хорошо, Андрюх, скорая уже на месте. Давай… давай ее мне. — И я без колебаний позволил забрать у себя ношу.

Да, так правильно.

Стас свой. Он проследит, чтобы Яну довезли в целости и сохранности до больницы.

У нее все шансы.

Склонившись над псом, стащил с себя футболку и, аккуратно завернув, поднял на руки.

Да, тут не война, а гражданка со своими законами и правилами.

Но даже здесь своих бросать нельзя.

— Разрешите пройти. — Меня настойчиво отодвигают от двери.

Медсестричка смотрит укоризненно. Знаю уже, что сейчас скажет.

— Ну я же говорила вам, что время посещений давно прошло. Поезжайте домой… — с этими словами она скрывается за дверью моей спящей красавицы.

Лицо дергает в неконтролируемой усмешке. Иронично…

Нет у меня теперь дома. Остов разве что остался. Закопченный, пропахший гарью. Этот запах меня преследует даже в больничных стенах.

Не хочу туда возвращаться, там нет ничего для меня ценного.

Сет отходит от операции под контролем ветеринаров в клинике, куда я его окровавленного притащил, крича во все горло, что мне нужно чудо. И оно явилось в лице крепкого такого мужика за сорокет в хирургической форме. Оценив с одного взгляда состояние пса, тот скомандовал: «В оперблок тащи», — и скрылся за дверью.

Спустя час ко мне вышла одна из ассистенток. В голове мало что отложилось из терминов, но главное я запомнил.

«Зашили. Консервов крови хватило. Стабилен. Ждем. Первые сутки самые важные. Если выживет, то дальше пойдет на поправку».

И я жду.

Яна, Беда моя бедовая, здесь… и ради нее я готов выдрать чертово сердце из груди, лишь бы с ней все было в порядке.

Почему вот так происходит, м? Мы понимаем всю глубину чувств тогда, когда риск потерять навсегда превышает все мыслимые границы.

Не думал, что меня поразит этот вирус «любовь», отмахивался, избегал даже мысли об этом… Пока не понял, что степень поражения фатальна… И никуда мне уже не деться.

Нет универсальной вакцины или противоядия. Да и не нужно это мне…

Я сдохнуть готов, лишь бы моя Беда жила. Готов верным псом у ее ног сторожить наведенный сон… Как Сет защищать до последнего вздоха…

Лишь бы только с ней все было хорошо.

Я не верующий ни разу. Не с моей профессией. Но сейчас я готов молиться всем богам, чтобы Яна скорее очнулась.

Медсестра покидает палату и на мой вопросительный взгляд качает головой:

— Какой же вы упрямец. Смотрите, нажалуюсь главному, отправит вас восвояси… — Бросив взгляд на мои ладони, хмурится: — Да вам и самому не мешало бы подлечиться.

Машу на это рукой.

Сбитые костяшки — меньшее, что меня сейчас волнует.

Оставшись вновь один, падаю на жесткую лавку — мой наблюдательный пост последние пару часов.

Никогда не любил ждать. Но судьба будто в насмешку подкидывает мне этот квест. И я принимаю условия игры.

Я жду.

К отделу подъезжаю в состоянии, близком к состоянию берсерка, когда все задачи сводятся к одной — уничтожить.

Ловлю настороженные взгляды коллег.

Насрать.

Для меня сейчас важно только одно.

Влетаю в кабинет и встречаюсь глазами с Килей. Всегда одетый с иголочки, весь отутюженный, сейчас он вызывает во мне неконтролируемое желание стереть с его пресного лица вообще все выступающие элементы.

— Я думал, что ты с Яной… — начинает он, а меня просто подбрасывает.

Да как ты смеешь, падаль, о ней говорить?

Без замаха бью ему четко в нос. Летеха вопит, а мне мало… Мало крови! Сметаю все с его стола и тяну эту паскуду за грудки.

— Я не буду спрашивать, зачем тебе это всё, — выплевываю ему в окровавленное лицо. — Меня не ебет, с кем и как ты проворачиваешь свои дела…

Кровь из разбитого носа заливает ему подбородок, капает на идеально отглаженный воротничок. А я только усиливаю хватку, перекрывая доступ к кислороду.

— У меня к тебе один вопрос. — Смотрю в испуганные глаза. — Ее за что?!

Чеку срывает. И следующие удары я наношу со всей накопившейся злостью.

— За что?!

У Кили вместо лица месиво, а мне все мало…

Я кричу, когда меня отдирают от него. Вырываюсь из хватки, но руки только сильнее скручивают.

— Андрюх, ты чего?..

— Эй, друже, успокойся!..

— Черт, вызовите скорую Соловьеву…

— Бля, ну как ты так?!.

Сыпется со всех сторон, но я смотрю только на рожу утирающего кровь Кили. Еще бы мгновение, и я задушил бы его голыми руками.

— Оставить!!! — рявкает с порога Смордина.

Ему достаточно одного взгляда, чтобы оценить обстановку.

— Волков, живо ко мне в кабинет! — Расстреливает меня словами. — Кто-нибудь принесите аптечку и окажите помощь лейтенанту.

— Может, лучше скорую… — кто-то начинает, но Гора переводит взгляд на него.

— Я что сказал?! Аптечку тащите… и потом ко мне. — Прикрыв глаза ладонью, Смородина чеканит: — Волков, чтобы носа за дверь не казал, пока я не вернусь!

В кабинете шефа не могу найти себе места, измеряя шагами расстояние от стены до стены. В крови плещет через край адреналин, ноги от напряга сводит судорогой.

Я не знаю, чем бы все закончилось, не оттащи меня ребята. Прикончил бы урода, и дело с концом.

Хлопнув дверью так, что задребезжали стекла, Смородина прошел мимо меня к шкафу. Откупорив бутылку коньяка, Гора приложился прямо к горлу.

А потом шеф перевел сатанеющий взгляд на меня, который я встретил своим не менее упрямым.

В воздухе разлилось напряжение.

— Ты хоть… ты хоть понимаешь, что сейчас натворил, капитан? — зашипев, Гора упал в кресло.

— Я могу всё объяснить…

— Так потрудись! У тебя ровно пять минут на это, излагай…

Чем больше я говорил, тем сильнее наэлектризовывался воздух в кабинете.

— Да ты рехнулся, капитан! — взревел шеф, замахиваясь на меня пачкой листов. — Ты знаешь, чем тебе твоя выходка грозит?

— Да я хоть сейчас рапорт об увольнении напишу…

— А я подпишу! — взрывается Гора, смахивая со стола документы. — Подпишу! Потому что такой пиздец у меня в отделе из-за тебя, Волков, происходит! Ты хоть понимаешь, что обвиняешь своего коллегу в преступлении?

— Но Мартынов же нашел… — начинаю, но меня грубо перебивают.

— Бездоказательно, капитан! Без-до-ка-за-те-ль-но! Мы сюда хоть мою бабку можем приплести… А ты вместо того, чтобы заниматься своей основной работой, метелишь лейтенанта кулаками… Потому что тебе, блять, показалось!

В разгар тирады шефа в кабинет просачивается Соловьев. Рожа у того опухла, один глаз затек. Кр-р-р-расавец.

Кулаки у меня сжались рефлекторно.

— Не стой в дверях, проходи, садись, — отрывисто отдает команды Митрич, не сводя при этом глаз с меня.

Да держу я себя в руках, блять!

Просто, хочется доделать начатое… а там уже будь, что будет.

Летеха присаживается за приставной стол.

«Поближе к шефу, чтобы не отпизидили во второй раз», — отмечаю со злорадством про себя.

— У вас с капитаном возникли некие… эээ… разногласия… — начинает вполне дипломатично Смородина.

Соловьев складывает руки на груди, гундося:

— Я все гавно побои снимать буду, это недопустимо…

— Да, да. Это твое право, но сейчас меня… гхм… волнует другой момент.

Устав терпеть этот ебучий политес, нависаю над столом.

— Где ты был сегодня с четырех до пяти?

Возгорание возникло в этом интервале.

— Я что, на допгосе, товагищ подполковник? — игнорируя мой вопрос, Киля обращается к шефу.

Устало потерев переносицу, Гора громко вздыхает.

— Нет, Соловьев, но я все же прошу тебя ответить на вопрос капитана.

Пожав плечами, Киля переводит заплывший взгляд на меня:

— Опгашивал свидетелей по делу Ищенко, потом поехал сгазу в отдел, даже на мосту камегу цепанул… там недавно знак согок установили.

— А Настя? — перебиваю этот поток сознания.

— Пги чем здесь Настя? — продолжает изображать дегенерата. — В унивеге, навегное. Сегодня у нее подготовка к новому учебному году.

— А при том, что ты со своей сукой перетравили кучу народа и пробрались сегодня ко мне в дом, — задыхаюсь от ярости.

— Андрей, остынь! — Встав из-за стола, Смородина приближается ко мне. — Ты сейчас обвиняешь своего сослуживца…

— Да крыса он первостатейная, Гора Митрич! — хватаюсь за голову.

Блять, театр абсурда.

Эта гнида сидит и строит из себя целку алтайскую, а шеф не верит ни единому моему слову.

— Так. Всё, капитан. Собирайся, поезжай… — зависнув на середине фразы, шеф все-таки продолжает: — Поезжай к кому-нибудь, перекантуйся, выспись… отгул, что ли, возьми. Яна Владимировна придет в себя, опросят ее ребятки, все нам доложат…

Похлопав меня по плечу, Гора провожает до двери.

— Давай, давай. Не дело сейчас творишь, Андрей. Остыть тебе надо. Соловьев, ты тоже на выход.

Поравнявшись со мной в дверях, Киля тихо шепчет:

— Не докажешь ничего, хоть наизнанку мясом вывегнись.

А мне остается только скрипеть зубами.

Ублюдок.

Шум шагов заглушает мои невеселые мысли. Мимо проносится та самая медсестричка, что очень хотела нажаловаться на меня главврачу. Стоит ей скрыться за дверью Яниной палаты, как я уже на ногах.

Она вылетает буквально через несколько секунд и спешит прочь по коридору, а мое сердце начинает грохотать как безумное.

Раз так забегали, значит, очнулась!

Вернулась медсестра уже в компании врачей в белых халатах.

Серым пятном мелькнуло лицо отца Яны. Пройдя мимо, Владимир Алексеевич мазнул по мне взглядом и скрылся за дверью палаты.

Без раздумий захожу следом.

Вокруг койки такая возня, что на меня мало кто обращает внимание. С моего угла обзора видно только перебинтованную макушку, эскулапы, как чайки, налетели и сыпят, сыпят какими-то незнакомыми терминами…

Вылавливаю только знакомое «черепно-мозговая», а следом слышу тихое:

— Пить.

Янин голос почти не слышно, но меня будто кипятком обваривает. Хочется растолкать, раскидать вмиг закудахтавших врачей, прижать к себе мою девочку и больше никогда не отпускать.

Невольно делаю шаг, когда на плечо ложится рука.

— Пойдем-ка, капитан, пошепчемся. — Незнакомый мужик слегка за шестьдесят сверлит меня взглядом. Седой как лунь, морщинки вокруг глаз, и в них стылая ядерная зима.

Нехороший взгляд. Палач натуральный.

Хватка на плече становится железной.

— Не будем мешать семейной встрече. Следуй за мной.

Идем коридорами, лестничным маршем прямиком в парк при больнице, в это время абсолютно пустой.

Хмыкаю. Место для секретиков выбрано не случайно, подальше от лишних ушей.

Остановившись у лавки, Седой хлопает себя по карманам накинутого на пиджак халата, чертыхается.

— Забыл уже, что давно бросил курить… а привычка вот осталась. — Сказано это было так добродушно, будто знакомы мы с этим типом сто лет.

И я бы повелся, расслабился, если бы уже не увидел в глазах приговор и гильотину.

— Не курю, — обрубаю эту никчемную попытку натянуть на волка усохшую шкуру овцы. — Если это все секреты на сегодня, тогда я пошел…

— Дерзишь? — Качает головой. — Я тоже когда-то был таким, как ты, дерзким.

— Обломали? — я откровенно нарываюсь, но мне срать.

Этот дед меня уже достал, там Янка моя вся в трубках-проводах, а этот хер за каким-то чертом притащился в парк, чтобы выдать мне порцию ностальгии.

— Опыта набрался, научился вовремя язык прикусывать. И у тебя со временем поднаберется, если в голове не насрано.

Складываю руки на груди, транслируя свой месседж: «Харе уже ломать комедию».

Седой подбирается весь, от намека на улыбку не остается и следа.

— Что ж, к делу, Андрей.

Сняв больничный антураж, дед еще мгновение сверлит во мне дыру.

— Я думаю, представляться мне нет смысла?

Дергаю головой:

— Не имел чести с вами раньше познакомиться.

Седой усмехается, сканируя меня сверху вниз, чувствую себя кобелем на собачьей выставке. Экстерьер, рост в холке, зубы…

— Ишь как завернул. Я человек простой, можешь ко мне обращаться Вадим.

В памяти сразу всплывает Янкино «дядя Вадя». Так вот ты какой, северный олень.

Крестный отец фейсов, устроивший мне незабываемый отпуск, продолжает:

— Ты не возражаешь, если я начну издалека?

Качаю головой, смирившись с очевидным:

— Ну скажу я вам, что против, что-то сильно изменится?

— Нет, капитан. Но характер нашей беседы тогда приобретет негативный оттенок. — В голосе Колесникова прорезается сталь. Бывших генералов не бывает. Знаем мы, какими методами фейсы ведут беседы…

— Сядь, — следует приказ. — В ногах правды нет.

«В чем сила, брат? Сила в правде».

Интересно, какую «правду» мне сейчас начнут лечить.

Падаю рядом на лавку.

— С Володей мы знакомы очень давно. Он ведь жизнь моей дочери спас. Молодой перспективный хирург… не побоялся взяться и совершил невозможное. Дочка во Франции живет уже много лет… ну, да не о том сейчас. Когда Вова попросил стать крестным отцом его новорожденной дочери, я даже не раздумывал. Яночка хорошая девочка. Добрая, умненькая, доверчивая только слишком…

Замолкнув, Вадим Иванович смотрит в светлеющее на востоке небо.

Мой сумасшедший день подходит к концу, только проблем от этого меньше не становится.

— Я уже вмешался раз, когда Яна связалась с этим…

«Уебком по имени Паша», — заполняю мысленно пробелы в повествовании.

В груди нехорошее предчувствие. Мне все меньше и меньше нравится наш разговор.

— Сейчас от меня чего хотите, Вадим Иванович? Не тяните кота за… за прелести.

Усмехнувшись, Колесников переводит взгляд на меня.

— Есть у меня к тебе предложение, капитан…

— От которого не стоит отказываться? — заканчиваю избитую фразу.

— Нет, отчего же? Мы людей не неволим. Но я вижу, что парень ты неплохой, по службе хорошо продвинулся… у начальства на хорошем счету… ни жалоб, ни выговоров.

Да уж, особо одаренным Гора предпочитает «выписывать» пиздюля лично.

— Нам нужны такие парни, как ты.

А вот и сладкая морковь для осла.

— Нет, спасибо, Вадим Иванович, но мне и здесь неплохо… — начинаю, но Колесников поднимает ладонь, перекрывая поток слов.

— Не торопись, Андрей. Такие предложения стоит обдумывать не на горячую голову. Хорошо подумай, от чего отказываешься. Ответ мне нужен завтра.

— То есть, вы вот так просто, по блату, устроите меня к фейсам под теплый бок… — Внутри все вибрирует от раздражения, и оно выплескивается из меня со словами: — Уж не за рожу ли смазливую?

— У всего есть цена, — холодно отбивает подачу дед.

Вот он момент, ради которого меня вытащили в рассветный парк. И я догадываюсь, что попросит взамен крестный моей Беды. И от догадки этой так паршиво и горько становится.

— Я организую тебе перевод, скажем, в Красноярский край… есть у меня там подвязы. А взамен я хочу, чтобы ты больше никогда не ошивался рядом с дочкой Горячева.

Кулаки сжимаются так, что слышу, как хрустят суставы.

— Не слишком ли много хотите?

Вмазать бы тебе, козел престарелый, по роже разок, чтобы сразу понял — мне на твои подачки срать.

— Когда в следующий раз ты примчишься в морг опознавать труп, думаю, до тебя дойдет, что вам с Яной не по пути. Или ты думаешь, что к тебе в дом забрались просто так?

Не думаю, знаю, откуда уши у этого пиздеца растут. Обломать бы эти уши и язык картавый в жопу засунуть.

— Она домашняя девочка и точно не заслужила такой участи…

— Вы совсем ее не знаете, — качаю головой.

Не способный усидеть на месте, вскакиваю и делаю пару шагов в сторону.

Черт, внутри все будто кислотой выело. Жжет и давит.

Что за пиздец-то творится?

— Зато я очень хорошо знаю Володю, и он не переживет, если с его дочерью вновь произойдет что-то подобное. А оно обязательно случится, ты же ведь не уйдешь с «полей» в офис, да, капитан? Снова полезешь к дьяволу в задницу, лишь бы всех уголовников за решетку посадить…

Вспыхиваю от этого покровительственного тона. Обернувшись к генералу, цежу:

— А если у нас с Яной любовь? Тоже бросить прикажете? — Глаза застилает пелена гнева. Еще немного, и палата понадобится назойливому деду.

Будто прочитав мои мысли, Колесников проживает меня взглядом. Тяжелый, сука, натренированный. Но уступить сейчас не могу.

— Тогда тем более должен уйти в сторону. Слыхал про такую фразу, капитан: «Если любишь — отпусти»?

— Так, может, пойдем к Яне сейчас, спросим, чего она сама хочет? — Не знаю, зачем спорю. Ясно же, что старый пень уже всё за всех порешал. Сука…

— Обязательно пойдем. Только сначала решим, как быть с тобой… — Из кармана пиджака Колесников достает сложенные вчетверо листы и протягивает мне.

В рассветных сумерках разглядываю фото: я с Ником выхожу из ТЦ, Милана в машине, мы с женой о чем-то спорим…

Вскидываю взгляд.

— Примешь верное решение, и они не пострадают…

— Вы не посмеете! — Сминаю бумагу и отбрасываю в урну.

— Спокойней, Андрей. Здесь все-таки больница, надо соблюдать тишину… — Колесников криво ухмыляется. — Мы же не звери, чтобы такие методы использовать. Ты вот о чем подумай, если какие-то выродки так легко пробрались в твой дом, кто им помешает в следующий раз прийти в дом твоей жены и сына.

Ник!

Меня промораживает от мысли, что кто-то может навредить моему ребенку.

Сглотнув вязкую горькую слюну, тихо прошу:

— Если… если я соглашусь, вы позаботитесь о них?

— Безусловно. Яна и твоя семья будут в полной безопасности. Тебе нужно только решить…

Спустя полчаса я стою перед дверью. Холодный металл ручки кусает ладонь, но я медлю.

Сердце грохочет, заглушая внешние звуки.

Время решений пришло.