(де) Фиктивный алхимик для лаборантки

44. Алый металл

Вечером мы спустились вниз. Каменная лестница, ведущая в лабораторию, была прохладной, но я уже привыкла к этому полумраку и запаху озона, который словно пропитал здесь всё. На столах лежали аккуратно разложенные схемы, графики и заметки.

Я остановилась перед длинной стойкой, на которой стоял аккуратный ряд пробирок. Их содержимое переливалось — алое, но с ярким металлическим блеском, какой бывает у ртути.

— Что это? — спросила я тихо, не отводя взгляда.

Каэр подошёл ближе, плечи чуть напряжены, и спокойно, почти без эмоций, ответил:

— Моя кровь. Теперь можно и не прятать.

Я невольно отшатнулась, сердце сжалось. Столько лет он скрывал это, а теперь я вижу перед собой доказательство его силы и… тяжести, которую он несет.

— Но… это… — слова застряли у меня в горле. Алое сверкало под светом, и казалось, что внутри каждой пробирки заключена энергия, которую я едва могу осознать.

— Она особая, — продолжил Каэр, словно читая мои мысли. — За многие годы я пришёл к выводу, что именно кровь вобрала в себя материальную часть «философского камня», именно она теперь отличает меня от обычных людей.

Я протянула руку, неуверенно, словно боясь нарушить какую-то невидимую границу. Кончики пальцев коснулись холодного стекла одной из пробирок, и на мгновение в воздухе пронеслось ощущение легкой вибрации — словно жидкость внутри откликнулась на моё присутствие.

— Чувствуешь? — тихо спросил Каэр. — Она реагирует на силу и внимание, на то, как ты к ней относишься.

Я вздрогнула, но удержала взгляд на алом блеске. Каждый проблеск цвета казался живым, пульсирующим, почти человеческим.

— То вещество, философский камень… ты пытался его как-то выделить? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Меня тревожила мысль, что Каэр занимался этим когда-то всерьёз.

— Пытался… не слишком успешно, — вздохнул он, глаза ненадолго потемнели. — Давно, не в этой жизни. — Он опустил взгляд на стол, словно вспоминая что-то, что хотелось забыть. — Я покажу тебе записи.

Я кивнула, с трудом сдерживая любопытство.

— А сам философский камень… что он такое? Ты понимаешь его природу?

— Нет… — его голос стал тихим, почти шёпотом. — Аэл должен был понимать. Я принёс дневники его, Меркурия и Трина.

Я почувствовала, как внутри меня щемит, словно эти слова открывали дверь в чужую, опасную историю.

— Дашь посмотреть? — спросила я осторожно.

— Это древний мёртвый язык, на нём никто не говорит, кроме меня, — покачал он головой, но в глазах мелькнула усталость и тревога. — Займись пока чем-то менее пыльным, а я попробую перевести, если найду что полезное.

Я смотрела на него, чувствуя одновременно уважение и лёгкое беспокойство. Каэр в этих стенах, с этими пробирками и почти истлевшими от времени дневниками — почти как хранитель тайн, которые людям не дано понимать. И в то же время я понимала: доверие, которое он проявляет, ценнее любых открытий.

Я устроилась за столом с пробирками и колбами, осторожно переливая алые жидкости с металлическим блеском. Каждое движение вызывало легкий трепет — не столько из-за опасности, сколько от осознания того, что это не просто химия, а частица жизни Каэра, его сила, которую он контролирует с такой редкой точностью.

Каэр тем временем сидел рядом за массивным столом, заваленным древними манускриптами и дневниками. Он погружённо переводил строки, морщил лоб, иногда поглядывал на меня с тихой благодарностью: казалось, что даже в своих сложнейших делах ему важно, чтобы я была рядом.

— Ты аккуратна, — тихо сказал он, словно больше себе, чем мне, заметив, как я обращаюсь с пробиркой. — Слишком аккуратна. Иногда слишком аккуратная работа мешает почувствовать процесс.

— А я… не хочу всё испортить, — ответила я, улыбаясь неловко. — Всё-таки это твоя жизнь, твоя кровь.

Он лишь кивнул, не вмешиваясь, но взгляд его был мягким, доверчивым. В такие моменты мне казалось, что между нами нет титулов, ролей, прошлых обид — только чистое взаимодействие двух людей, которые, несмотря на опасности и тайны, умеют понимать друг друга.

Я пробовала небольшие эксперименты с веществом: наблюдала, как оно меняет оттенок при нагреве, реагирует на разные примеси. Каэр иногда подсказывал, мягко корректируя движение руки или угол наклона колбы, но никогда не брал контроль полностью. Чувство, что он доверяет мне настолько, что готов показывать свою силу в самой чистой форме, согревало душу.

И постепенно, почти незаметно, мы вошли в ритм: я — с пробирками и реакциями веществ, он — с текстами и рукописями. Иногда наши взгляды встречались, и в этих мгновениях ощущалась та редкая, почти невозможная гармония: как будто мы вместе поддерживаем баланс между прошлым, настоящим и тем, что еще предстоит открыть.