(де) Фиктивный алхимик для лаборантки

52. Тепло камина

Прошла неделя. Лаборатория за это время превратилась в настоящий улей — на столах лежали новые схемы, аккуратно выведенные формулы, рядом стояли клетки с несколькими белыми крысами. Я сумела выделить чистый томаизл из сплава, и это было моим личным маленьким триумфом.

Когда я впервые увидела, как тонкая игла кристалла томаизла «вплетается» в структуру крови Каэра, связывая философский камень, я едва не закричала от восторга. Теперь вещество оставалось в крови, а под воздействием электрического тока становилось летучим — это давало надежду, что его можно будет когда-нибудь извлечь.

Но радость быстро сменилась холодным осознанием: этого прогресса недостаточно. Даже для эксперимента на крысах.

— Если мы введём слишком много крови крысам, — говорила я Каэру, делая очередную запись, — они просто погибнут. Слишком мало — не сможем оценить результат. Нам нужно найти точный порог, а это значит — недели экспериментов. А потом ещё и электричество, тут тоже важен баланс.

Каэр хмурился, глядя на клетки.

— Я всё ещё готов попробовать на себе. Меня убить куда сложнее, чем крысу.

— Бессмертный ты или нет, но мы играем с

твоей

кровью, так что я всё ещё против, — ответила я твёрдо. — Сначала животные, безопасная доза. Потом метод извлечения… Могу тебя порадовать только тем, что с первым этапом уже маячит какой-то ответ, быть может, завтра…

— Не завтра. Ты забыла про бал? Через день нас ждут в Университете. Нам надо бы подготовиться.

— Бал, точно! Может, не пойдём? Так не вовремя это сейчас… У нас эксперимент полным ходом, Телегон явно что-то замыслил.

— Вот именно поэтому надо идти. Показать, что мы и над грантом работаем, а не только фаршируем крыс моей кровью. А ещё узнать обстановку.

— Да, ты прав. Но как мы оставим лабораторию, вдруг кто ещё проберётся?

— Проберётся, будет немного поджарен, — ухмыльнулся Каэр. — Не беспокойся, я постараюсь более качественную охрану организовать.

Следующим утром впервые за эту неделю мы не спускались в лабораторию. Мы просто пили чай с горячими деревенскими булочками, смеялись над какими-то глупыми шутками и слушали птиц во дворе. Их щебет казался почти непривычным после постоянного гудения приборов и скрипа пробирок.

Днём мы выехали на самоходке и просто катались по окрестностям, не спеша, без цели. Я впервые за всё это время увидела скалы со стороны, узкие полевые дороги, маленькие ручьи и мостики. Мир за пределами поместья оказался не только рабочим и тревожным — в нём были запахи травы, холодный ветер на щеках, и цветы, цеплявшиеся за обочины дорог.

Каэр был почти молчалив, но его молчание не тяготило. Наоборот, казалось, что он тоже позволяет себе отдохнуть, выдохнуть. Всё снова было «почти нормальным». И этот мужчина рядом — не жуткий грозовой монстр, не проклятый бессмертием алхимик, а просто человек — казался таким родным, будто я знала его всю жизнь.

После ужина я наконец открыла чехол, что привезла от швеи. Платье сидело идеально. Я посмотрела в зеркало и не узнала себя — женщина в отражении была не учёный в халате, не пленница маминого огорода и не потеряшка в ином мире, а кто-то свободный, живой.

— Ты опасна, — сказал Каэр, появившись в дверях.

— В смысле? — я рассмеялась.

— В таком виде я не смогу смотреть на других гостей, — серьёзно ответил он. — Пойду переоденусь, чтобы не выглядеть слишком скучно рядом с такой шикарной дамой.

Когда он вернулся в тёмном костюме, почти официальном, я на миг забыла дышать. Это был совсем другой Каэр — не тот, что ругается на слуг или сжигает сараи.

— Ну что, мадам, — протянул он руку, — попробуем ещё раз?

Мы зажгли в гостиной свечи и снова танцевали. В этот раз шаги получались ровнее, а смех звучал тише, но глубже. Я поймала себя на мысли, что не помню, когда в последний раз чувствовала себя настолько легко и спокойно.

В тот вечер мы не говорили о томаизле, о крови или о тех, кто мог проникнуть в дом. Мир сжался до этой комнаты, до мягких огоньков света и до ритма шагов. Каэр держал меня чуть ближе, чем обычно, его пальцы задерживались на моей талии дольше, чем требовал танец.

Каэр не отпустил мою руку, но и шаг назад не сделал. В его взгляде была та же настороженность, что и тогда, после первого поцелуя, но теперь не было ни растерянности, ни намерения убежать. Только тишина и ожидание.

— Я всё ещё боюсь, Ир'на, — тихо сказал он, и в этих словах не было ни тени отступления, только признание.

— А я нет, — ответила я, прежде чем успела подумать, и сама потянулась к нему, — даже не думай, меня ты не потеряешь!

Он замер, но не отстранился, и я коснулась его губ, сначала осторожно, а потом глубже, увереннее. Этот поцелуй не был проверкой или случайностью — я целовала его, потому что хотела этого, и потому что знала: если мы опять отступим, между нами навсегда останется эта пауза.

Каэр ответил почти сразу, его руки сомкнулись у меня на спине, притянули ближе, и в этот раз не было сдержанности. Поцелуй был долгим, жадным, полным накопленного напряжения и того странного облегчения, которое приходит, когда перестаёшь сопротивляться неизбежному.

Мир вокруг исчез: гостиная, свечи, даже музыка — всё словно растворилось в этом мгновении. Он поцеловал меня так, будто хотел стереть память о всех иных жизнях, о том, что в этой бежал от чувств. Я ощущала, как замирает внутри страх, как вместо него приходит тихая уверенность: на этот раз он останется.

Когда мы наконец отстранились, я не сразу открыла глаза — не хотела разрывать эту тишину.

— Только не убегай, — прошептала я, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Он улыбнулся — устало, но по-настоящему.

— Сегодня — нет, — сказал он, и голос его был неожиданно мягким.

Мы переместились к камину. Каэр опустился на ковёр первым, а я устроилась рядом, чувствуя, как приятно греет огонь. Он подал руку, и я позволила ему притянуть меня ближе. Моя голова оказалась на его плече, его пальцы лениво переплетались с моими. Тепло от камина смешивалось с теплом его тела, и мне казалось, что мы находимся где-то вне времени, в маленьком круге света и покоя. Каждое потрескивание поленьев звучало как часть нашей тишины, не нарушая её, а заполняя.

— Ир'на, — сказал он наконец, тихо, но так серьёзно, что у меня внутри всё сжалось. Его голос звучал почти глухо, словно каждое слово было вырвано из самых глубин. — Ты — единственная причина, по которой я до сих пор пытаюсь остаться в этом мире.

Я замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть то откровение, что только что прорвалось наружу.

— Я и прежде искал способ вырваться из этого круга, — продолжил он, сжав мои пальцы так, что они заныли, — но мне было всё равно, сумею ли я просто избавлиться от способностей или же вместе с ними погибнет и моя душа окончательно. Я столько раз был готов исчезнуть… А с тобой я понял, что хочу жить. Не вечно — но столько, чтобы хватило нам на двоих…

В горле у меня защипало. Мне казалось, что его слова гулко отзываются в груди, будто в этой комнате стало тесно от того, сколько чувств в них заключено.

— Каэр… — я подняла руку и коснулась его лица. Он чуть склонился ко мне, глаза его потемнели, и я вдруг почувствовала, что у меня тоже есть что сказать. — Я всем сердцем желаю только того же! Я всё отдам, чтобы тебе не пришлось дальше нести это бремя в одиночестве. Если потребуется, я и душой с тобой поделюсь.

Он смотрел на меня так, будто эти слова разрушили последнюю преграду между нами. Его пальцы мягко коснулись моей щеки, словно проверяя, не рассыплюсь ли я в прах, если он будет слишком резок.

— Ир'на… — прошептал он, и в этом шёпоте было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.

Он целовал меня так, будто пытался сказать то, на что не хватало слов, и я отвечала, вплетая пальцы в его волосы, не желая отпускать. В этот момент между нами не осталось ни тайн, ни недомолвок — только это чувство, такое сильное, что от него хотелось смеяться и плакать одновременно.

Он осторожно коснулся ткани на моём вороте, переместился к пуговичкам, пальцы двигались бережно, будто он не одежду касался — а меня, моего дыхания, моей души. От его близости по коже пробежал ток — живой, тихий, неопасный, но по-настоящему электрический.

— Можно? — спросил он тихо, почти шёпотом, словно боялся, что одно неловкое слово разрушит хрупкий миг между нами.

Я кивнула.

Каэр будто сдерживал бурю, что жила в нём. В каждом его движении чувствовалось напряжение силы, зажатой в рамки. Он мог спалить всё вокруг, не только платье — но не делал этого, а терпеливо расстёгивал одна за одной бесконечные пуговички. Вместо огня была теплая, дрожащая забота, словно он боялся обжечь даже воздух между нами. Хотя я уже сама горела от желания.

Когда он прижал меня к себе, в его прикосновениях не было поспешности — лишь то мучительное восхищение, с которым касаются чего-то бесконечно дорогого и хрупкого. И в тот миг мне показалось, что даже пламя в камине стало дышать в такт нашему сердцу.

И всё произошло как-то естественно, словно это было неизбежно — дыхание, близость, та самая точка, где кончаются слова. Всё остальное растворилось — стены, пламя, время. Осталась только эта волна тепла, мягкая, глубокая, всепоглощающая.

Он был бережен, внимателен до невозможности, будто каждый миг проверял, не слишком ли горячо, не слишком ли близко. Его сила больше не пугала — наоборот, казалась чем-то родным, защитным. В его руках я чувствовала себя живой — по-настоящему живой.

Когда буря наконец стихла, он остался рядом, не отпуская, просто держа в объятьях. И я не чувствовала тревоги. Только покой и негу. Каэр наконец немного отстранился, чтобы взглянуть мне в глаза, и в его взоре светилось то, что я никогда не видела прежде — тёплое, почти растерянное счастье.

— Ты точно не жалеешь? — спросил он тихо.

— Ни на секунду, — прошептала я, и улыбка сама коснулась губ.

Он выдохнул с облегчением и снова прижал меня к себе. Мы ещё долго сидели у камина, обнявшись. Я слушала, как потрескивают дрова, а он водил пальцами по моей руке, как будто запоминал каждую её линию. В этот момент всё, что было между нами — недоверие, страх, осторожность, прошлые жизни — перестало казаться преградой.