(де) Фиктивный алхимик для лаборантки

61. Подвижки в деле

Я боялась увидеть Каэра израненным, изломанным или, что хуже, другим... Когда я зашла в камеру, сердце у меня дрогнуло: он был жив, и выглядел он одновременно и лучше, и хуже, чем вечером. Ожоги исчезли, одежду ему дали новую, не арестантскую, просто какую-то поношенную рабочую. Сам он лежал на узкой койке и уныло смотрел в потолок. Но лишь только заметил меня, вмиг встрепенулся, и глаза его вновь загорелись мягким огнём.

— Ир'на… — его голос был хриплый, но уверенный. — Ты пришла.

Я кинулась к нему, и никто не остановил. Дверь закрылась, оставив нас вдвоём. Я коснулась его лица, едва сдерживая слёзы.

— Господи, я думала, ты… — я не смогла договорить.

Он осторожно обнял меня.

— Не так-то просто меня сжечь, — попытался он усмехнуться, но улыбка вышла мрачной. — Вот только теперь всё это будет иметь последствия.

Меня пробрала дрожь.

— И к чему это может привести?

Он кивнул.

— Обвинение в убийстве Фтодопсиса. Возможно, в умышленном. А если их «доброжелатели» подсуетятся — ещё и в порче муниципального имущества и в том, что я угроза для города.

Вчера я уж начиталась законов и понимала, что кроме смертной казни тут вряд ли светит что-то иное. Я уткнулась ему в плечо и зарыдала.

— Ты же помнишь,

что

я такое? — тихо сказал он. — Меня нельзя убить окончательно, я вернусь.

— Только это будешь уже не ты! — всхлипывая, возразила я.

— Я постараюсь запомнить тебя, сохранить не только образ, но мои чувства к тебе, — он погладил меня по спине и легонько поцеловал макушку. — Многие меркурии продолжали работу предшественников, может, получится и жизнь так продолжить.

Он замолчал, словно задумался, а после заговорил бодрее:

— В каком-то плане Телегон мне в этом помог. В университете я был уверен, что умираю. Чувствовал, что растратил весь свой запас огня. Хоть я и выжил, но с этим я не ошибся, а это значит, что следующая моя вспышка, даже менее серьёзная, вроде той, когда я сарай спалил, будет для меня последней…

— Ты так легко об этом говоришь.

— Прости, наверное, тяжело это слушать. Но я хочу немного обнадёжить тебя. Если я уйду подготовленным, то смогу как можно больше забрать от этой личности. Правда, надо сделать это до окончания процесса.

— Почему?

— Смерть в огне болезненна, но не травмирует следующую личность. На мою беду, казнить они так уже давно перестали, — он вновь нехорошо усмехнулся. — А вот иные способы всегда оставляют следы. Аэлу размозжили череп, переломали кости, оттого Меркурий был слаб телесно, страдал мигренями и, судя по дневникам, был не самым приятным человеком… А, например, отделение головы приносит следующему проблемы с шеей и с памятью…

— Каэр, прошу тебя, прекрати! Я не собираюсь дальше обсуждать твою смерть! Мы вызволим тебя! И не только отсюда, из лап стихии тоже! Ты же знаешь, я не остановлю исследование!

— Спасибо, упрямая моя, — чуть улыбнулся он. — Только будь осторожна, в университете наверняка найдутся люди, которые захотят прибрать нашу работу.

Вдруг в дверь громко постучали и, не дожидаясь ответа, к нам вошёл человек в тяжёлом мундире полицейского, явно более старшего чина чем те, с которыми я имела дело в приёмной.

— Час! — воскликнула я, возмущённо. — Ещё не прошло и двадцати минут! Ваши коллеги обещали час — нам оставили время!

Полицейский медленно поднял глаза; в них не было ни жестокости, ни злорадства — только усталое официальное спокойствие, которое в таких делах обычно означает плохие новости.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он ровно. — В деле произошли изменения.

Мы оба замолкли. Каэр чуть повернул голову — в его взгляде промелькнула усталость, как у человека, что знает: слухи о переменах редко несут облегчение.

— Какие? — спросила я ровно, с тоном, в котором стучало недоверие.

— Говорите при супруге, — добавил Каэр, — она в любом случае, мой представитель и должна знать, что бы там ни было…

Полицейский вынул из внутреннего кармана листок бумаги и расправил его, как будто это была неприятная, но необходимая формальность.

— Господин Телегон Фтодопсис… — начал он, и голос его почему-то сжался в горле при этом имени, — жив.

— Вы ошиблись, — выдавила я, ещё не осознав, но уже паникуя. — Он… он был в тамбуре! Я видела его… сидела рядом… — слова путались.

Полицейский покачал головой.

— Он не подавал признаков жизни, потому многие решили, что он мёртв. Однако один из его людей убедил медиков в обратном. И он оказался прав, господин Фтодопсис получил тяжелейшие ожоги и ранения, но выжил.

Каэр произнёс моё имя беззвучно. Я почувствовала, как глухо стучит сердце.

— Значит, дело… — пробормотала я.

— Дело перестаёт быть муниципальным, — продолжил полицейский, — теперь всё зависит от претензий самого господина Фтодопсиса — и прокуратура, и Совет будут двигаться в соответствии с его иском. А уже остальные обвинения вторичны.

В ушах у меня звенело. «Претензии», «иск», «перестаёт быть муниципальным» — слова, которые переводили наше спасение в новый язык угроз. В убийстве Каэра обвинить уже не могли, но присутствие в деле самого Телегона явно не сулило нам ничего хорошего.

— Только сперва я подам заявление на этого мерзавца! — выпалила я, прежде чем успела придумать более вежливую формулировку. Тот самый гнев, что горел во мне весь день, вырвался наружу и уже не собирался гаснуть.

Каэр хрипло усмехнулся и сжал мою руку; в его взгляде был и страх, и жалость, и — почему-то — лёгкая гордость.

— Спасибо, — прошептал он. — Только будь аккуратна… не рискуй сама.

Я целовала его на прощание. Слова «скоро вернусь» звучали гордо, но внутри всё дрожало от неизвестности. Мне обещали следующее свидание через неделю — или раньше, если будут подвижки в деле. Этого было мало.

Бумаги, показания, формулировки — всё это превратилось в рутинный, болезненный обряд. Я подробно описала попытку похищения, избиение, роль Леона и приказы Телека; перечислила, что видел зал, кто мог подтвердить — и требовала официальной регистрации жалобы. Сотрудники разговаривали со мной ровно, делали пометки, ограниченно соглашались — в сумме бумажка в их руках весила теперь больше любой угрозы. Я уложила в неё не только факты, но и решимость: пусть кто-то попытается заткнуть рот — я буду бить в ответ.

Когда документы были приняты, и мне вручили талон с пометкой о процессе, я вышла на улицу уже не той хаотической скандалисткой, что ворвалась в участок несколько часов назад, а кем-то, кто нащупал план действий.

Дома по-прежнему было слишком пусто, слишком тихо. Но я знала — спокойствие обманчиво. Вспомнив слова Каэра, я не стала терять времени: лаборатория — наши записи, пробирки с серебристо-алой кровью, томаизл, их надо было как минимум надёжно спрятать, чтобы лишнее любопытство не привело к катастрофе.

Я приняла решения быстро и без сомнений, как делают люди, у которых горит дом. Я перенесла часть материалов в безопасное место, где их сложно обнаружить случайно, но для меня было бы легко вывезти в случае необходимости. Убрала дневники и чертежи, сожгла некоторые свои записи, часть архивов Каэра перепрятала. На всякий случай я подготовила два комплекта «фальшивых» записей — стерильных и бесполезных, которые могли бы удовлетворить поверхностный интерес и запутать тех, кто будет копаться по указанию инвестора.

Я знала одно: нельзя было ждать милостей от судьбы. Нельзя было просто сидеть и надеяться, что правосудие, вежливо потрепав бумагами, встанет на нашу сторону. Мой план раньше был про аккуратный эксперимент и расчёты; теперь это была война — и я собиралась вести её по своим правилам.