(де) Фиктивный алхимик для лаборантки

45. Почти нормально

Прошло чуть больше недели. Дни растворялись в работе: лаборатория, колбы, пробирки и манускрипты — понимание природы философского камня постепенно сдвинулось с мёртвой точки, хотя не слишком далеко. Каждое открытие вызывало трепет, каждое новое наблюдение — лёгкое волнение: ощущение, что мы ступаем по тонкой грани между наукой и чем-то магическим.

Однако вне лаборатории Каэр хотел «жить нормально». По утрам мы гуляли по саду, слушали пение птиц и наблюдали, как распускаются цветы. Он был удивительно весел и расслаблен, и мне порой казалось странным, что человек, переживший столько жизней и бурь, может так легко смеяться над мелочами.

Эти дни были странной смесью обычного и невероятного. С одной стороны — колбы, формулы и древние тексты, с другой — прогулки в утреннем свете, легкая прохлада вечера и уроки танцев, где шаги на паркетном полу казались куда важнее, чем заклинания или открытия.

Да, мы тренировались перед балом понемногу почти каждый день. Музыки не было — Каэр считал, что ритм важнее, чем мелодия — принёс метроном и сам иногда проговаривал: раз… два… три… Раз… два… три… Он показывал мне базовые фигуры вальса, ведя и направляя моё движение, а я цеплялась за каждое его слово, за каждое прикосновение.

— Не бойся, — шептал он, когда наши руки случайно сжались слишком крепко. — Просто следуй за мной. Я тебя держу.

Я ощущала тепло его ладони, ритм его сердца через плечо, дыхание рядом. Внутри что-то дернуло, смешав тревогу с странной радостью: я чувствовала, что хочу довериться ему полностью.

— Раз… два… три… — считал он снова, а я, хоть и спотыкалась, старалась повторять движения. Каждый шаг, каждый поворот под его внимательным взглядом казался важнее всего, что происходило в мире.

Он мягко обнимал меня за талию, помогал держать осанку. И чем дольше я находилась рядом, тем сильнее становилось ощущение притяжения, которое нельзя игнорировать. Словно все мысли о тревогах и опасностях отступали, оставляя лишь лёгкую, почти болезненную радость близости.

Его рука на моей талии была тёплой и уверенной, а пальцы слегка сжимали мою ладонь. Каждый поворот был аккуратным, каждое движение словно несло с собой невысказанные слова.

— Не думай о шагах, — шептал он рядом, — только о том, что мы здесь вместе.

Я почувствовала, как у меня внутри расплывается лёгкая дрожь. В каждом его прикосновении скользила осторожность и доверие, и мне стало удивительно спокойно. Казалось, что весь мир сузился до этого маленького паркетного квадрата, до его дыхания и тепла, до ощущения, что наши движения переплетаются не случайно, а словно мы предназначены быть рядом.

— Ты… прекрасно себя держишь, — сказал он тихо, — даже если сама не замечаешь.

И я поняла, что эти слова были не просто о танце. Они были обо мне. И о нас.

Внутри всё трепетало — смесь радости, волнения и странного, тёплого притяжения. Влечение к нему стало ощущением самой жизни, а уроки танца — мостиком к тому, что могло бы быть между нами, если доверие и чувства оставались честными и настоящими.

Он остановился, но не отпустил меня, а наоборот — нежно прижал к себе. В его глазах не было ничего, кроме тепла и желания быть со мной. Он наклонился, его губы мягко коснулись моих, сначала робко, как проверка, а затем поцелуй стал глубже, медленнее, переполненный эмоциями, которых не было нужды скрывать.

Я обвила руками его шею, а он держал меня крепко, словно боится отпустить. Мир вокруг исчез — осталась только эта комната, паркет, свечи и наше дыхание, смешавшееся в унисон.

Но как только поцелуй достиг пика, он отстранился, опустив взгляд, и тихо сказал:

— Извини…

И прежде чем я успела спросить что-то, он развернулся и ушёл. Я осталась одна в комнате, с ощущением тревоги и неожиданной пустоты. Сначала подумала, что он пошёл в лабораторию, но через мгновение услышала лёгкие шаги наверх.

Я нашла его на маленьком балконе в конце третьего этажа. Он стоял, опершись на перила, и смотрел вниз, на тёмные углы сада. Тело напряглось, когда я подошла ближе, сердце билось быстрее: всё, что произошло только что, висело в воздухе между нами, не сказанное и одновременно ощутимое.

— Каэр… — тихо позвала я, останавливаясь в шаге от него. — Всё в порядке?

Он не сразу ответил, только сильнее сжал перила, будто удерживая себя на месте. Когда наконец повернул ко мне голову, в его взгляде было не просто сожаление — там сквозила боль, как будто он снова переживал что-то старое, слишком личное.

— Я давно не был с женщиной, — сказал он медленно, словно каждое слово отрывалось от него с усилием. — Несколько жизней. Я боюсь…

— Каэр, ты явно для меня не просто «контрактный попечитель», уже давно. И даже не просто друг, что-то много большее. Разве я буду к тебе придираться? Или тебя торопить?

Он коротко усмехнулся, не радостно, скорбно.

— Дело не в этом… ты же знаешь, что сам я опасен. Неужели ты не боишься?

— Я боюсь за тебя, но не тебя самого! — возразила я горячо. — Пусть ты и не самый обычный мужчина, но теперь, когда я знаю твою историю, позволь мне самой решать, стоит ли тебя бояться.

Он на мгновение закрыл глаза, будто борясь с желанием оттолкнуть меня.

— Я упустил одну вещь, — наконец произнёс он, хрипло. — Даже удивительно… я сделал это ненамеренно. Просто не вспомнил, не подумал, что это важно.

— Так расскажи сейчас! — я шагнула почти вплотную, голос сорвался на отчаянный шёпот. — Что нам терять?

Каэр разжал руки, медленно обернулся ко мне. В его лице больше не было ни тени усмешки, только усталость и решимость.

— Ты права, — сказал он тихо. — Меж нами не должно быть недомолвок.

Он замолчал, будто задумался, и в тишине ночи слышалось только, как трепещут наши сердца перед грядущей бурей.