Дом призрения для бедных сирот

10

Яичница оказалась сытной и вкусной. Я даже съела все кусочки жареного сала, быстро проглатывая, чтобы не растекались жиром по зубам. Тут и помнить не надо, это точно не моя любимая еда. Но я не в том положении, чтобы перебирать. А если представить, что каждый кусок — это лишний день жизни, то и вовсе отвращение отступает.

К тому же хозяйка не предложила мне добавки, даже когда увидела, как я подчищаю куском хлеба тарелку. Видимо, у оплаченных Монтом услуг был предел.

Однако я не собиралась роптать. Напротив, была благодарна. В желудке поселилась приятная сытость. Я обхватила ладонями глиняную кружку, куда Асинья подлила горячего чая. И задала вопрос, который теперь больше всего меня волновал:

— Как ещё я могу добраться до города?

Хозяйка меня не обрадовала. Ближайший почтовик будет вечером, а сами по себе путники не докладываются. Могут через пять минут приехать, а могут и несколько дней носу не казать.

— Вы не отчаивайтесь, барышня, кто-нибудь да проедет, — утешила меня Асинья, громко отхлебнув.

Для неё чаепитие представляло настоящий ритуал. Сначала она переливала чай в блюдце, макала туда кусочек сахара с острыми неровными гранями. Ждала, пока он немного размокнет, затем откусывала и клала на стол. Поднимала блюдце, ставила на растопыренную пятерню и цедила его маленькими глотками.

Потом ставила блюдце на стол, громко отдувалась, вытирала выступивший пот и снова бралась за сахар.

Кажется, для хозяйки почтовой станции утреннее чаепитие было одним из главных удовольствий в жизни.

Несмотря на то, что перед Анисьей стояла креманка с колотым сахаром, мне она не предлагала. Просить я не стала. И так спасибо, что ночлег предоставили да накормили.

Громкий стук в дверь прервал ритуал на середине — хозяйка только поставила блюдце на растопыренные пальцы. Она посмотрела на дверь, затем бросила говорящий взгляд на печь, а потом перевела его на блюдце, из которого не успела отхлебнуть.

— Стешка! — позвала она. На печи послышалось невнятное шевеление, чуть качнулась занавеска, и всё стихло. Асинья укоризненно покачала головой: — От паразит! Енто ж он у нас смотритель станционный, а всем мне заправлять приходится. Ленивец…

Она тяжело вздохнула, собираясь отставить блюдце.

— Сидите, Асинья, я открою, — я легко вскочила из-за стола, не дожидаясь её ответа, и направилась к двери.

— Задвижку дёргай сильней, заедает! — крикнула мне жена станционного смотрителя, переходя на «ты». — А как щеколду откинешь, за гвоздик зацепи, спадает она.

Видимо, сев с ней за один стол и потом отправившись за неё открывать дверь, я автоматически перешла из барышень в служанки. Я усмехнулась. Недолго же в госпожах продержалась.

Засов действительно сидел в пазах плотно. Дёрнув несколько раз, я навалилась всем весом, и он неохотно пошёл в сторону. Щеколда представляла собой огромный кованый гвоздь с квадратным сечением, согнутый в форму крюка.

По толщине он больше походил на прут из дворцовой ограды. Я даже не представляю, кто бы мог его так согнуть. И, наверное, не хочу представлять.

Я вытащила крюк из вбитой в стену скобы и зацепила за гвоздик, как и было велено. А затем открыла дверь, распахивая настежь.

На меня пахнуло морозом. Кожа тут же покрылась мурашками, и я пожалела, что не накинула плащ.

За порогом стоял согбенный старичок в подпоясанном серым шарфом войлочном пальто. Оно выглядело поношенным, но тёплым. Да и судя по толщине, под ним было ещё что-то надето. На голове у старичка топорщилась меховая шапка, изрядно поеденная молью. А вокруг шеи повязан такой же поеденный шерстяной платок, при желании дедушка мог натянуть его до самого носа.

В общем, на меня смотрели лишь светлые глаза, подслеповато щурясь на ярком солнце.

Вот кто оделся по погоде и точно не замёрзнет в пути. Мне оставалось только завидовать.

— Здравствуй, хозяюшка, — старичок стянул платок с подбородка, обнажая седую бородёнку, и коротко поклонился. — Позволишь войти?

— Доброе утро, — приветливо улыбнулась я, отходя в сторону. — Конечно, проходите.

Старичок постучал валенками друг о друга, отряхивая от снега. И я заметила, что понизу они чем-то оплетены. Хорошая придумка — и носиться дольше будут, и снег меньше налипает. Я посмотрела на свои сапожки и снова вздохнула.

На дороге осталась дышащая паром лошадка, запряжённая в сани. И лошадь, и транспорт явно знавали лучшие времена, которые давно прошли.

— Я туточки обожду? — полувопросительно сообщил мне старичок, заходя внутрь. — Велено начальство встретить.

Я кивнула и закрыла за ним дверь. Засов задвигать не стала. Уже день, скоро появятся и другие путники.

Дедушка сделал пару шагов внутрь и остановился, робко осматриваясь. Не зная, где ему следует ждать, я окликнула хозяйку.

— Асинья, тут приехали…

Она обернулась, по-прежнему держа блюдце на растопыренных пальцах, и старичок её заметил. Он стянул шапку, смял её в ладони и, мелко семеня, прошёл в кухню. Не доходя нескольких шагов, он остановился, поклонился в пояс и почтительным голосом произнёс.

— Доброго здоровьичка, госпожа, давно вы тут?

— Давно, — ответила удивлённая Асинья, поднимаясь и сразу возвышаясь над дедушкой на целую голову.

Он бухнулся на колени и затараторил:

— Прощения просим, госпожа директриса, не ведал. В письме-то сказано, сегодня встретить, а когда сегодня не сказано. Вот я и выехал затемно, а всё ровно опоздал. Будьте милостивы, не гоните. Я ещё пригожусь.

Асинья подняла на меня ошарашенный взгляд, а я улыбнулась. Кажется, наконец дождалась.