Дом призрения для бедных сирот

7

В кухне всё было по-прежнему. Асинья возилась с пирожками. Стешка (я решила, что это именно он, больше некому) спал на печи, и его босые пятки так же выглядывали из-за занавески.

— Накушались уже, барышня? — кухарка бросила на меня быстрый взгляд, отвлекаясь от своего занятия.

— Да, спасибо, было очень вкусно, — я не покривила душой, хоть и запнулась на секунду, вспомнив глупую шутку Монта.

— Ну и на здоровьичко, — откликнулась хозяйка, возвращаясь к пирожкам.

— Асинья… — я подбирала слова, чтобы звучало не слишком жалко. — За мной должны приехать, но я не знаю во сколько. Могу я подождать здесь?

— Само собой, — хозяйка даже удивилась такой просьбе. — Почтовые станции для того и стоят на трактах, чтобы пассажиры передохнуть да погреться могли. Ступайте в горницу, там всё и устроено для этого.

В горницу, легко сказать.

— А нельзя ли ещё где-то подождать?

— Нумера есть, — Асинья снова отвлеклась и отёрла лоб тыльной стороной ладони, — разные. Семь медяков за место в общем или пять серебряных за отдельную комнату.

— Это за неделю? — наивно поинтересовалась я.

— За ночь, милая барышня, — Асинья потеряла ко мне интерес, явно раскусив мою неплатёжеспособность.

Я понятия не имела ценности денег и не знала, какую зарплату буду получать в приюте, но за отдельный номер в захудалой гостинице заплатить наверняка смогу? По крайне мере, мне хотелось на это надеяться. И я рискнула спросить, хотя и было ужасно стыдно.

— Асинья… а нельзя ли мне снять номер… в долг? — самое трудное выговорила, а дальше затараторила, стремясь изложить свои доводы до того, как хозяйка откажет: — Я еду в Сосновый бор. У меня назначение в сумке, могу показать. С первой же зарплаты я вышлю вам необходимую сумму или даже сама привезу.

— Простите, барышня, — Асинья выслушала до конца, но выражение лица у неё было такое, что я сразу поняла — откажет. И не ошиблась. — В долг не могу, не положено. В горнице можно без денег сидеть, сколько надо, а в нумера не могу. Уж не гневайтесь.

Я вздохнула. Находится в одной комнате с Монтом и слушать его идиотские подколы, медленно закипая от ярости, не хотелось совершенно.

— А можно я здесь посижу? Обещаю, что не буду мешать.

— Посидите, — хозяйка пожала плечами. — Только уж не трогайте ничего.

— Обещаю.

Я опустилась на лавку в том же самом месте, где сидела сразу по приезду. Поставила рядом саквояж, плащ положила на колени и обняла его. Надеюсь, транспорт из приюта не заставит себя долго ждать.

В тепле, после сытной еды меня разморило. Веки опускались, голова клонилась назад, норовя опереться на стену, приходилось прикладывать усилия, чтобы сидеть ровно. Очень хотелось снять опостылевшее платье, принять душ и лечь в постель с чистым бельём. Впрочем, достаточно и просто лечь. Остальное можно уже после.

— Вы храпите во сне, — услышав этот голос, я вздрогнула и открыла глаза.

Разумеется, Монт, кто ещё не может пройти мимо, не сказав гадость.

— Что вам нужно? — недружелюбие звучало столь явственно, что кто-то другой, менее толстокожий, давно бы ретировался. Но не Монт. Ему мои огрызания были нипочём.

— Я еду в Сосновый бор, — неожиданно серьёзно ответил он. — Давайте подвезу, куда вам надо.

— Нет, спасибо, с вами я точно никуда не поеду, — я почувствовала, как переполнилась чаша моего терпения. И, даже если бы захотела остановиться, уже не смогла: — Я вообще, надеюсь больше вас никогда не встречать. Вы ужасный тип, и я вас ненавижу, хотя совсем не знаю. Я лучше пешком пойду по сугробам, чем сяду с вами в одну карету.

— Сани, — поправил он, словно всего остального и не слышал.

Моё раздражение утихло так же быстро, как и возникло. Этот человек абсолютно непрошибаем, тратя на него свои нервы, я ничего не выиграю. Поэтому всё же оперлась затылком о стену и прикрыла глаза. А ещё опустила ладонь на саквояж в красноречивом жесте. Мол, мало ли кто вокруг шастает, ещё украдёт мои ценные вещи.

Когда я решилась открыть глаза, Монта уже не было. Поздравив себя с победой, но абсолютно не ощущая от этого радости, я переместилась обратно в горницу.

Здесь уже не осталось никаких следов недавней трапезы. Только аромат сдобы ещё витал в воздухе, заставляя жалеть, что Асинья поторопилась всё убрать.

Я примостилась на лавке, разглядывая на стене пятно увядающего солнечного света. Когда уже за мной приедут? Я устала сидеть на деревянном сиденье. Вот бы позвонить в приют и спросить, долго ли мне ещё ждать. Жаль, что мобильника в саквояже я не обнаружила. Да и на станции телефона не видела. Есть ли они здесь вообще?

Я очнулась так резко, что от движения стукнулась затылком о стену. Телефон? Мобильник? В моей памяти не было никакой информации ни об этих штуках, ни о том, как с их помощью можно связаться с приютом.

Однако чем дальше, тем больше казалось, что во мне слились две личности. Для одной было естественно всё окружающее, и она ехала в дом призрения, чтобы стать его директором. А другая… Для другой были естественны как раз эти неведомые «телефоны».

Надеюсь, я не сошла с ума, и это не проявления шизофрении. Хотя вроде обострения должны быть весной и осенью, а сейчас зима.

Я невесело хмыкнула. Нахожусь на почтовой станции в глуши без единой монетки. Не знаю, когда меня заберут отсюда и заберут ли вообще. И куда мне идти, если всё же случится худшее.

Но при этом размышляю о возможном раздвоении личности. Действительно забавно.

Я просидела так до глубоких сумерек. Света в горнице не было, поэтому здесь темнело одновременно с улицей. Я то задрёмывала, проваливаясь в ту, нереальную реальность, то возвращалась в реальность настоящую.

Когда всё кругом стало тёмно-серым, дверь отворилась, и в неё проник жёлтый свет свечи.

— Барышня, — позвала меня Асинья, — идёмте со мной.