Фредерик

74

Он не умер, но лучше бы умер.

Дело даже не в том, что всё вышло из-под контроля. В конце концов, этого психа поймали, и всё-таки можно было считать, что благодаря ему, Фредерику. Но он пострадал, хотя совершенно этого не планировал. Ему повезло — врач сказал, пару сантиметров левее, и нож мог бы нанести гораздо более значительные повреждения. Фредерик отделался одной раной и множеством ушибов.

Но всё остальное расстраивало его намного сильнее.

Не было ни упоминаний в СМИ, ни чувства удовлетворения, которое он планировал испытать. Ни похвал, ни почестей. Никаких посетителей. К нему зашли один раз, поблагодарили за помощь, пожелали выздоровления и забыли о нём. А лечебница и вовсе оказалась под надзором санитара Х. Фредерик не был уверен, что от неё что-то останется к моменту его возвращения. Но хуже всего была эта беспросветная тоска.

Фредерик сидел на больничной койке, тупо уставившись в окно. Палата была одиночной — он не вынес бы соседей, но сейчас это одиночество пожирало его без остатка. Стерильная белизна, неживая тишина и ни единой души, которой было бы до него хоть какое-то дело. Он на мгновение задумался, не попытаться ли познакомиться с медсестрой, которая придёт сделать укол, но кого он обманывал… Фредерик видел, как в палату напротив принесли букет и какие-то детские рисунки. В его палату не приносили никаких открыток с пожеланиями выздоровления, ни один цветок не стоял в белой вазе, которую он в итоге попросил убрать подальше, чтобы она не насмехалась над ним своей пустотой. Он был в больнице уже два дня, и больше никто не пришёл навестить его. В глубине души Фредерик знал, что люди его не любят, но давно не оставался с этим знанием наедине. Он мог умереть, и никому не было до этого дела.

Никому.

Улёгшись обратно и завернувшись в одеяло, Фредерик снова и снова пытался отогнать от себя воспоминания. Твоё предупреждение насчёт полицейской операции — ты была права, а он снова попался в ловушку своего эго. Твои полные искренних слёз глаза, когда ты рухнула на колени, умоляя его не разрушать их жизни. Твой проклятый план по уничтожению сердца, гордости, самоуважения и репутации Фредерика, который ты обсуждала со своим маньяком. Рождество, которое, как он думал, перевернуло всю его жизнь. Его рука на твоей талии, твои изящные изгибы, твои сладко-горькие духи. Твои руки, обхватывающие его спину, твои закрытые глаза, приоткрывшийся в истоме рот, нежная кожа, спутавшиеся волосы, горячее дыхание. Его имя на твоих губах.

Боже, это просто невыносимо.

Ты была воздухом, который он не смог удержать в своих лёгких. Иллюзией. Высококлассным самообманом.

Пусть всё это было ложью, это было до боли восхитительно.

— Родственница? — спросили тебя, и ты покачала головой:

— Коллега.

— О, это прекрасно! — молодая, слишком молодая для этой работы девушка, ещё способная сочувствовать и сопереживать, по-настоящему обрадовалась. — Он здесь уже третий день, и к нему ни разу никто не приходил.

Неудивительно, подумала ты.

— Это сильно расстраивает пациентов и не способствует выздоровлению, — доверительно сообщила она, и ты кивнула, не говоря, что твой визит тоже может его расстроить. Даже очень. — К тому же скоро у него день рождения, он ещё не выпишется. Приходите и позовите остальных!

— Конечно, — улыбнулась ты, уверенная, что нога твоя никогда больше не ступит в эту больницу. И в том, что никаких «остальных» ты найти не смогла бы, даже если бы захотела. Но день рождения… Этого ты не знала. Бедный Фредерик.

Ты нашла нужную палату, но так и не смогла найти нужных слов. В двери было небольшое окошко, и ты сразу увидела его. Раненого. Беззащитного. Брошенного.

Господи, ты и не думала, что тебя это настолько тронет.

Ты тихо постучала, открыла дверь в палату. Он поднял глаза, увидел тебя. Лицо его изменилось, стало настороженным. Он молча смотрел, как ты стоишь в проходе, и не говорил ни слова. Он и тебя лишил возможности что-то сказать. Ты тоже молчала. Но вечно молчать было нельзя.

— Мне очень жаль, — выдавила наконец ты самое банальное и в то же время самое правдивое на свете.

— О, только не это, — сказал Фредерик, и ты услышала ожесточённость в его голосе. — Только не надо меня жалеть.

Этого я точно не вынесу.

Но то, что ты чувствовала, не было жалостью, которой он так боялся. Вовсе нет.

— Я не…

— Добить пришла?

— Фредерик, — выдохнула ты, подходя ближе.

— Я же сказал: для тебя, как и для всех остальных, я доктор Ч.

Он уже забыл, что в последнюю встречу обращался к тебе на «вы». Он помнил другое, и от этого было сложно избавиться. Но он будет стараться.

Сейчас было не время для спора, поэтому ты просто сказала:

— Хорошо.

Ложь.

Ты знала, что для тебя он всё равно останется Фредериком. Теперь ты знала это точно. С той секунды, как посмотрела в окошко палатной двери.

— Мы можем поговорить?

— Чего ты хочешь? — резко спросил Фредерик.

Ты опустила глаза. Конечно, теперь он всегда будет думать, что ты чего-то от него хочешь. Что это снова часть какого-нибудь плана.

— Как… ты?

Обратиться к нему на вы ты не смогла и уже не сможешь. Ты надеялась, что он это понимал.

— Всё в порядке, — бесцветно сказал он, отвернувшись к стене. — Врач сказал, ерунда.

Тебе врач сказал совсем другое. Чуть меньше везения — и его могли бы убить.

Ты могла бы больше никогда его не увидеть.

— Это хорошо, — отозвалась ты.

Как там лечебница? Как там санитар Х.? Как там твой психопат? У Фредерика было много вопросов, но он не хотел с тобой разговаривать.

— Тебе пора идти, — сказал он.

— Но я только пришла…

— Тебе есть чем заняться, не правда ли? — попытался он добавить в голос злорадства, но получилось не очень убедительно.

— Я знаю, что перевода не будет, — сказала ты.

— Что?

— Я видела письмо. Письмо с отказом в рассмотрении запроса о переводе.

От возмущения Фредерик даже не почувствовал боли, приподнявшись на больничном матрасе на локтях.

— Ты рылась в моей почте?

Не я, а санитар Х.

— Да, — ответила ты.

— Молодец!

— Сколько ты собирался пугать нас этим? — не удержалась ты. Ты была в аду каждую минуту этого ожидания, он не мог не знать.

— Тебя.

— Что?

— Тебя, а не вас. На него мне наплевать.

Заткнись. Фредерик вовсе не собирался с тобой откровенничать.

— Так сколько? — твой голос повысился, выдавая теперь уже твоё возмущение.

Тебе ли возмущаться!

— Как можно дольше, — резко ответил Фредерик.

Ты помолчала, подбирая слова. Тебе хотелось знать, будет ли он подавать повторный запрос, но сейчас спрашивать об этом было неуместно. Просто чудо, что он вообще с тобой разговаривает. Пусть даже так. Но слов можно было не искать.

— Уходи, — сказал он так устало, что ты пожалела о своём приходе.

Наверное, он прав. Лучше будет уйти. И всё же ты медлила, и он полностью повернулся к стене, чтобы тебя не видеть. И повторил:

— Пожалуйста, уйди.

Поправляйся, хотела сказать ты, но не смогла. Он прогнал тебя, и ты подчинилась. Ты видела, что твоё присутствие тяжело ему даётся. Как будто бы тебе оно давалось легче.

Когда ты ушла, тихо закрыв за собой дверь, Фредерик подумал, что никогда больше не сможет работать в лечебнице. Он сам попадёт в психушку. Не в свою, конечно, он всё-таки не преступник. В какую-нибудь захудалую, с облезлыми обоями в цветочек в зоне отдыха и треснувшим кафелем в туалетах. Ты сводила его с ума. Ты и его прошлое. Ты и его будущее. Он мало думал и том, и о другом, но с твоим приходом лавина ненужных мыслей начала схождение, и её было уже не остановить. Фредерик проклинал день, когда твой психопат сдался и попал в его поле зрения. Он — и ты.

Бахилы шуршали по линолеуму, пока ты шла к лифту. Дверь в одну из палат была открыта, у постели больного сидело несколько человек, они смеялись. С каждым шагом ты всё больше чувствовала, что всё это неправильно. Неправильно было всё, что ты сделала с Фредериком. Всё, что ты чувствуешь.

И то, что ты его послушала.

— Зачем ты вернулась? — вырвалось у него с таким отчаянием, что вам обоим стало неловко.

На этот раз ты не стучала, просто вошла в палату и застала его в таком разбитом состоянии, что почувствовала ком в горле.

— Прости меня, — сказала ты, садясь на стул около кровати. — Прости. Мне так жаль.

Да ты издеваешься.

Внезапно ты взяла его за руку, легонько сжала её. Он почувствовал, что ты говоришь искренне. Что ты — это ты. Как тогда, на Рождество. Или на вечере Ассоциации. Или когда вы смотрели передачу про подводный мир, ели чёртовы пироги и смеялись при свечах. Или когда ты хвалила его статьи и защищала от нападок доктора И. Он знал, что не всё было ложью. И что ты вряд ли сама отдавала себе в этом отчёт.

Но как он мог снова тебе поверить?

Он не сжал твоей руки в ответ, отвернулся, не в силах смотреть на тебя. Прошла бесконечная минута, но ничего не изменилось. Наверное, тебе не стоило возвращаться. Тебе стоило поехать в лечебницу, к своему преступнику и санитару Х. Твоё место там, а не рядом с тем, кого ты предала.

— Мне правда уйти? — спросила ты, видя, что он совсем закрылся.

Фредерик по-прежнему изучал каждую трещину на стене.

Ты убрала руку и встала, понимая, как глупо было на что-то надеяться.

Ты убрала руку и встала, и оно нахлынуло с новой силой. Фредерик чувствовал: ещё немного, и он никогда больше не выплывет. Проклятое одиночество, вгрызшееся в него именно здесь, в больнице, где его никто не знает, где нет его персонала, его преступников, где нет никого и он совсем никому не нужен… Как же он был жалок.

— Необязательно, — очень недовольно, но всё-таки сказал он.

Конечно, он не собирался тебя прощать. Но твоё присутствие больше не вызывало у него желания задушить тебя вместе с твоим психопатом, а потом повеситься. Не было и той острой, горькой ярости, такой непривычной для него самого. Эта глупая затея, нападение, больничное одиночество, то, что ты уже знала, что перевода пока не будет, и то, что ты зачем-то вернулась, когда он был уверен, что ты ушла… Ты можешь остаться, но он будет холоден, чтобы ты не поняла, насколько ему плохо.

— В лечебнице всё нормально? — как бы невзначай спросил Фредерик.

— Сегодня на завтрак персоналу подавали пиццу, — усмехнулась ты. — Санитар Х. вписал это в бюджет.

Господи.

— Надеюсь, завтра подадут чёрную икру, — поморщившись, отозвался он. — Её я впишу в зарплату санитара Х.

Ты улыбнулась.

— Когда выписка?

— Пока не знаю. Персонал, полагаю, не очень по мне скучает, — посмотрел Фредерик в потолок.

Голос его был таким, что ты поняла: ещё немного, и он совсем скатится в самоуничижение.

— Не очень, — честно сказала ты. — Но всё-таки скучает.

— Да ну?

— Кто-то же должен будет разгрести бардак.

Правда.

— Это точно.

Ты не стояла на коленях и не рыдала, он не бросал тебе ужасных слов и не любовался произведённым эффектом. Ты не заигрывала с ним, он не пытался тебе помочь. Сейчас вы не были ни врагами, ни друзьями. Хрупкий лёд, неизведанная дорога.

— Привезти продуктов? — почему-то с надеждой спросила ты. Видимо, тебе очень хотелось быть полезной.

— Нет. У меня строгая диета, — почему-то очень высокомерно ответил Фредерик. Видимо, пицца действительно его задела.

— Может, что-то из вещей?

Он подумал и кивнул.

— Там, в кармане. — Он показал на своё пальто, висящее на вешалке у входа. Ты подошла и нашарила в кармане ключи от его квартиры. Не то чтобы он снова тебе доверял или хотел видеть тебя в своём доме, но ты всё ещё была единственным человеком, которого он мог об этом попросить.

— Привези мне мою пижаму. И подушку. Здесь ужасно и то и другое.

Ты кивнула, пряча улыбку. Действительно, больничная пижама не шла ни в какое сравнение с шёлковыми фредериковскими, к которым он привык.

— И зарядку для телефона.

Ты снова кивнула.

— И не вздумай играть на рояле.

Ты привезла то, что он просил, и ещё кое-что, попавшееся тебе на глаза в его квартире, что могло бы пригодиться. Учитывая, что больница, в которой находился Фредерик, была не самой комфортабельной, ты захватила полотенце (мягкое), мыло для рук (не сушащее кожу и с приятным ароматом), тапочки, тёплые носки, зубную щётку и пасту и на всякий случай всё для бритья. Ну, и ещё парочку вещей. Когда ты через час вернулась в палату с двумя огромными пакетами в руках, Фредерик немного оживился. Он сел на кровати, оперевшись на её спинку, и сразу же подложил себе под поясницу привезённую подушку. Ему едва удалось сдержать блаженный вздох. Ты показала всё, что было в пакетах, и положила вещи поближе к кровати, в тумбочку и на столик, чтобы Фредерику не пришлось лишний раз вставать или далеко тянуться.

Он размышлял, стоит ли тебя благодарить. Не подумаешь ли ты, что всё прощено, раз ты привезла ему тапочки? Фредерик был отлично воспитан, и ты это знала, так что, наверное, не сочла бы элементарную вежливость чем-то бóльшим. С другой стороны, ему всё ещё тяжело было тебя видеть, тем более говорить с тобой, и он думал, что ты всего лишь стараешься хоть как-то загладить свою вину. И, наверное, хочешь узнать, будет ли он подавать повторный запрос на перевод.

Но кто бы всё это привёз, если бы не ты? В конце концов, ты не обязана была это делать.

— Спасибо, — сказал он всё-таки, но так, чтобы было понятно: он вполне обошёлся бы без твоей помощи.

— Может, что-нибудь ещё? — спросила ты, садясь на стул рядом.

Он помотал головой, и в этот момент в палату вошла медсестра с тележкой, на которой были разложены медицинские бинты и лекарства.

— О! — воскликнула она. — Это же вы искали доктора Ч.

Она видела тебя, когда ты стояла возле стойки администратора.

— Да, — сказала ты, вставая. — Да, это я искала доктора Ч.

А нашла Фредерика.

— Она уже уходит, — подал голос Фредерик — доктор Ч., и вы обе посмотрели на него. Ты отвернулась первой.

— Это… так, — кивнула ты, подходя к вешалке с пальто.

— Ну, вы ведь ещё придёте? — очень по-доброму спросила медсестра.

Какой же здесь заботливый персонал, подумала ты. И только хотела сказать конечно, как Фредерик ответил за тебя:

— Нет, — возразил он. — Мне уже привезли всё, что я хотел.

То, чего я действительно хотел, у меня всё равно никогда не будет.