Фредерик

75

Ты поехала в лечебницу к психопатам воодушевлённая, несмотря на то что Фредерик ясно дал понять, чтобы к нему ты больше не приезжала. Тебе было ужасно грустно от того, каким ты его увидела, того, что ты с ним сделала, ты и эта полицейская затея. От того, как одинок он был, и того, как больно ему от этого было, хоть он и пытался это скрыть. Но он жив, ему очень повезло. Он разговаривал с тобой. Он прогнал тебя, но потом позволил съездить к нему домой и привезти вещи. Он больше не ненавидел тебя так, как до этого. Может быть, есть ещё шанс хоть что-то исправить.

Но почему тебя всё это так волнует?

Ты начинала догадываться, но это было немыслимо. Этого просто не могло быть.

Ты приложила пропуск, зашла в отсек, улыбнулась своему убийце.

Этого не могло быть для тебя.

— Где ты пропадала?

Он уже привык, что ты делишь с ним эту камеру-палату почти каждую минуту.

Вы ведь никогда не лжёте друг другу. Но тебе почему-то не хотелось говорить. Но почему? Ты не сделала ничего плохого.

— Я ездила в больницу, — ответила ты, садясь в кресло, которое санитар Х. одолжил тебе из своего временного кабинета. Он даже был так любезен, что помог его дотащить. Это было очень странно: сидеть в том самом кресле, в котором ты проводила часы, беседуя с доктором Ч., а потом и с Фредериком, сидеть в нём — напротив твоей любви.

— К Ч., что ли?

Он спросил это с таким пренебрежением, что тебе даже стало чуточку обидно. Ты кивнула.

— Убедиться, что он нескоро сюда вернётся?

Это так несправедливо, подумала ты. Но твой преступник и предположить не мог, что творилось в твоей голове. Он не спрашивал, почему ты так отчаянно называла в тот день доктора Ч. Фредериком, хотя писала ему, что не собираешься называть его по имени. Хорошо, потому что ты бы не знала, что ответить, не соврав ни ему, ни себе.

— Ему повезло, — сказала ты. — Ещё немного — и всё было бы очень серьёзно.

— Жаль, — разочарованно отозвался твой убийца, и впервые за два года, проведённых с ним, ты почувствовала к нему что-то кроме всепоглощающей любви. Но что это?

— Он пробудет в больнице ещё какое-то время, — подытожила ты.

— Хорошо. Тебя так это расстроило?

Психопат или нет, он знал тебя. Чувствовал.

— Немного.

— Может, это тебя порадует, — сказал он, наклоняясь и доставая что-то из-под койки. Потом подошёл к стеклу.

— О боже, — вырвалось у тебя. — Это… Это… — Это удар в самое сердце. — Это изумительно.

Он держал в руках акварель тончайшей прорисовки, акварель, которая, он был уверен, тебе понравится. Ваше любимое место. Ваше любимое время. Копенгаген, и на его фоне — пара, изображённая со спины. Он был талантлив не только в музыке и убийствах.

— Проба пера, так сказать. Вернее, кисти.

Ты покачала головой, улыбнулась. Как бы ты хотела, чтобы он был свободен. Чтобы играл на фортепиано. Рисовал акварелью. Был тем, кого ты так любила.

— Потрясающе, правда, — сказала ты. — А там… ещё? — ты видела, что под койкой лежит несколько листов.

— Ещё в процессе.

— Покажи.

Он помотал головой.

— Нет, ещё не готово.

— Ну пожалуйста, — попросила ты. — Там тоже Копенгаген?

— Лучше.

Что может быть лучше, подумала ты, улыбаясь.

— Показывай.

Он вздохнул, принёс к стеклу свою незаконченную работу. Задумка пока была непонятна, но ты смогла различить на бумаге чёрно-белые акварельные клавиши.

— Красиво. Буду ждать, — сказала ты.

— Скоро закончу.

Обед ты пропустила, навещая Фредерика, но на ужин персоналу подавали роллы, и у тебя впервые за последнее время действительно проснулся аппетит. Честно говоря, ты просто умирала с голоду.

— Так и сказал? — ухмыльнулся санитар Х., когда ты посоветовала ему больше не злоупотреблять больничным бюджетом и процитировала слова про чёрную икру и его зарплату.

— Ага, — ты уплетала роллы один за другим, и санитар Х. это одобрял. Палочками ты пользоваться не умела, соевый соус не любила, поэтому просто брала их руками. — Так что сильно не разгоняйтесь.

— Скоро он вернётся? Раз всё не так серьёзно?

— Думаю, через несколько дней.

— Тогда всё-таки успею заказать икру, — заржал санитар, и тебя нисколько не раздражал его ужасный смех.

Кроме аппетита к тебе явно вернулось что-то ещё. Что-то, похожее на хорошее настроение.

Ну, насколько это возможно.

Ты переночевала в лечебнице, повидалась со своим преступником, позавтракала в столовой (всё-таки не икрой, но довольно вкусными блинчиками). Санитар Х. носился по корпусу с документами, отмечая выполненные задачи, твой убийца читал книгу, а тебе просто до жути захотелось снова увидеть Фредерика. Может, так, по чуть-чуть, вы сможете вернуть… взаимопонимание? Ты знала, что когда он возвратится в свою лечебницу для психопатов, вернуть хоть что-либо будет сложнее. И всё ещё стоял вопрос о повторном запросе на перевод…

Ты приехала в больницу к Фредерику, однако на этот раз тебе не повезло. Он был в палате, но за ним как раз должны были зайти и отвести на процедуры. И, честно говоря, он скорее расстроился, чем обрадовался, увидев тебя.

Сколько ещё ты будешь меня терзать? — хотелось спросить ему. Вслух же он сказал:

— Я же просил не приходить. Неужели вам двоим совсем нечем заняться?

— Я подумала, может, всё-таки что-то ещё нужно привезти? — зашла ты в обход, видя его настроение.

— Ничего не нужно. И сегодня процедурный день, посетителям здесь делать нечего, — ответил Фредерик, стараясь не морщиться от боли. Последнюю таблетку он решил не пить, и, как оказалось, зря.

Это получилось немножко грубо, но так даже лучше.

— А это… долго будет? — спросила ты.

— Процедуры будут весь день, — сказал он. — Иначе я нескоро отсюда выберусь.

Ты осторожно положила руку ему на плечо. Ранили его в бок, но осторожничала ты не из-за этого. Хрупкий лёд не должен был провалиться.

— До самого вечера? — мягко спросила ты.

— Да.

Пришла медсестра и позвала его, и Фредерик уныло поплёлся к выходу из палаты. Ты пошла за ними. Он был так печален, что твоё сердце разбивалось от одного его вида. Не больница — твоё заслуженное наказание. И так и должно было быть.

— Тогда приду завтра, — вырвалось у тебя им вслед.

Он обернулся, посмотрел тебе в глаза, но ничего не ответил.

Но и не сказал не приходить.

Ты вернулась в лечебницу, и очень вовремя: санитар Х. совсем зашивался с текущими административными делами, и любая твоя помощь ему не помешала бы. Так вы и договорились: что-то, в чём ты сможешь разобраться лучше него, будешь делать ты. Ты не была особенно занята. Первое, что тебе досталось, — заказать бутилированную воду для кулеров. Телефонный разговор с доставкой настолько выбесил санитара, что он делегировал это тебе. Оказалось, что у лечебницы заключён договор на поставки, который необходимо было продлить, и пока ты со всем этим разбиралась, прошло не меньше часа. Но всё получилось, и санитар Х. довольно хлопнул тебя по спине, чуть не выбив из тебя дух:

— Моя школа, — ухмыльнулся он, и ты не стала с ним спорить.

Он и твоему преступнику доложил о своём новом помощнике. Тот, казалось, даже обрадовался, узнав, что у тебя появилось занятие. Дел было много, поэтому ты будешь меньше торчать у стекла, разделившего ваши жизни. Да и есть в столовой ты, по сообщениям санитара, стала лучше. Определённо, отказ в рассмотрении перевода и нападение на доктора Ч. пошли тебе на пользу. Если бы он сдох, ты бы, наверное, совсем расцвела.

Со множеством мелких дел ты не заметила, как наступил вечер. Вы поужинали и вскоре легли спать: санитар — у себя дома, ты — в уютно обустроенной тобою же гостиной для персонала, твой преступник — в своей камере.

Фредерик — в своей одинокой больничной палате.

Ты не могла заснуть полночи, думая о нём. Иначе я нескоро отсюда выберусь. Ты определённо представляла, насколько ему там плохо. Тебя так это расстроило? Больше, чем ты думала.

Гораздо больше, чем должно было бы, учитывая все обстоятельства.

Но, как ты уже поняла, всё учесть было невозможно с самого начала.

Ты помогла с утренними делами и даже вызвалась отвезти папку с документами по нужному адресу вместо курьера. Надо же проветриться, сказала ты, не уточняя, что адрес этот находится по соседству с больницей Фредерика. Что-то буквально толкало тебя навстречу к нему.

Где ты пропадала?

Что-то — вопреки здравому смыслу.

Фредерик лежал в уже опостылевшей ему больничной кровати, мечтая о своём ортопедическом матрасе (спасибо, хоть пижама была хорошая), когда раздался стук в дверь.

О, ты не шутила. Ты действительно приехала. Снова. Зачем?

Конечно, он знал, зачем. Поэтому можно закончить этот новый, снова бьющий в самое сердце фарс прямо сейчас.

— Чтобы ты не мучилась, — без предисловий сказал Фредерик, когда ты вошла в его палату, — я не собираюсь подавать повторный запрос на перевод.

О Господи, спасибо.

— Спасибо, — вырвалось у тебя, ты неосознанно прижала руки к груди. — Спасибо…

— Это всё? — перебил тебя Фредерик, и у тебя перехватило дыхание от того, как горько это прозвучало.

Ты покачала головой, сняла пальто и повесила его на вешалку.

— Это всё, — ровно повторил он, словно отвечая себе, но ты снова покачала головой.

— Нет, не всё. Фре…

— Доктор Ч.

Ты вздохнула, пододвигая стул к его кровати. Фредерик натянул одеяло до подбородка и настороженно следил за твоими действиями. Что ещё тебе нужно от него?

— Тебе лучше? — спросила ты, глядя на его бледное, но уже не такое измождённое лицо.

— Всё отлично, — соврал он. — Ты так и будешь здесь сидеть?

Ты кивнула.

— Разве ты не услышала то, что хотела?

— Я не за этим приехала.

Ну, это, конечно, было замечательной новостью, не будем кривить душой.

— Разумеется, — фыркнул он. — Прошу меня простить.

— Это я прошу меня простить, — слова звучали жалко и неубедительно, и ты ничего не могла с этим поделать. — Когда-нибудь… — добавила ты.

Фредерик приподнялся, намереваясь бросить тебе в лицо какой-нибудь подходящий ранящий ответ, но, так и не придумав его, устало откинулся обратно на подушку.

Ты освещаешь мою жизнь, а потом воруешь её. Ты просишь простить тебя, а через полчаса снова будешь развлекаться со своим психопатом, которого ты никогда не сможешь отпустить. Ты играешь в открытую, но я уже не знаю, во что. Вот оно, настоящее свидетельство моей абсолютной некомпетенции.

— Да уж, — сказал он, закрывая глаза. — Доктор И. был прав.

— Что? — при упоминании этого придурка ты вздрогнула.

— Я никому не могу помочь, — ответил Фредерик. Глаза его были закрыты, и говорил он совершенно спокойно, будто смирившись. — Даже себе. Особенно себе.

Ты вспомнила, как доктор И. действительно писал ему подобное в одном из писем.

— Это неправда, — возмутилась ты.

Если честно, ты возмутилась бы чему угодно, так уж действовал на тебя доктор И. и его нападки (хоть иногда и заслуженные) на Фредерика. Но это действительно было неправдой.

Раз от раза. То, что копилось и оседало. То, что возникало в памяти в самый неподходящий момент. Тебя уже не вытащить из тьмы, но он смог вытащить тьму из тебя. Смог — хотя ты до последнего сопротивлялась и отказывалась верить.

— Неужели, — весьма саркастично сказал он.

Когда ты наконец уйдёшь?

Но с кем тогда он будет разговаривать?

— Твои записки…

— Что?

— Это ничего не изменит, — сказала ты. — Но это… помогло. Мне. Правда.

Вспомнить, что ты совсем не такая, как твой психопат-убийца.

— Хоть что-то, — печально усмехнулся Фредерик, по-прежнему не открывая глаз. Не видеть тебя было легче. — Думаю, надо выдать мне за это медаль.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Сделаешь мне одолжение?

— Конечно, — обрадовалась ты.

Что угодно, Фредерик.

— Скажи мне правду. Хоть раз. — Он вздохнул. — Почему ты сейчас здесь?

Ты посмотрела на него, чувствуя, как начинает болеть сердце. Наклонилась, провела тыльной стороной пальцев по его небритой щеке. Фредерик распахнул глаза от неожиданности. Он инстинктивно схватил твою руку, но что делать дальше, он понять не мог. Оттолкнуть её или, наоборот, прижаться к ней? Он отпустил её.

— Потому что хочу здесь быть, — сказала ты.

Правда.

— Господи, помилуй, — застонал Фредерик. — За что мне всё это?

Я знаю, что вам было больно. Даже если сейчас — нет.

Я всё равно приеду. У вас очень слабый голос.

Рождество, в которое что-то произошло. Да?

Если вы не можете оценить Баха, пожалуйста, не мешайте.

Искренняя улыбка идёт вам гораздо больше.

Думаю, нам нужно вернуться к доктору Ч.

— Я так хочу всё исправить, — прошептала ты.

— Некоторые ошибки невозможно исправить, — ответил он, и был совершенно прав.

Пожалуйста, не говори больше ничего.

— Это правда, — сказала ты, снова сжимая его руку. — Но я попытаюсь.

Пожалуйста, хватит. Я не могу это слушать.

— Я тебе не верю.

— Я знаю, я… Поверь, я хорошо это понимаю. Но если не попытаюсь, не знаю, как мне с этим жить.

Правда.

Слова и силы иссякли у вас обоих. Он молчал, и ты поняла, что больше не в состоянии здесь находиться. Ты встала и пошла к двери, но Фредерик не дал тебе так просто уйти. Не после того, что ты заставила его слушать.

— Почему? — в его голосе звенело то же отчаяние, что наполняло сейчас твою душу. — Скажи, почему? Почему ты говоришь всё это?

Такие ужасные вещи.

— Потому что… — медленно начала ты, уже чувствуя, что не сможешь соврать — ни ему, ни, в первую очередь, себе. Пора это признать.

Просто признать. Это факт, который ты не можешь больше отрицать. Он существует вне зависимости от того, принимаешь ты его или нет. Ты можешь лишь решить, что с ним делать дальше, но не изменить его.

— Что? — нарушил Фредерик затянувшуюся паузу.

Его зелёные глаза смотрели на тебя с напускным равнодушием и настоящей печалью, печалью человека, знающего, что он не может тебе доверять и готового услышать твою новую ложь.

И, может быть, даже снова поверить в неё.

— Потому что ты был прав, — тяжело вздохнула ты, снимая с вешалки своё пальто.

Нужно уйти отсюда, уйти отсюда, уйти… Всё это неправильно.

Фредерик был готов услышать что угодно, но только не это. Он молча ждал продолжения, и севшим вдруг голосом ты закончила:

— Рождество было особенным.

Ты собиралась выйти из палаты в ту же секунду, как скажешь это, но его взгляд тебя остановил. Не лги больше, умолял этот взгляд. Только не так. Тебе захотелось плакать.

Фредерик изучал твоё лицо, ища признаки лжи, признаки, которые он пропускал раньше, но видел лишь печаль. То, что ты сказала, было правдой, по крайней мере, могло ей быть, и от осознания этого его сердце забилось в два раза быстрее. Мысль о том, что ты можешь чувствовать то же, что и он, была почти невыносима. Но твоё лицо… Тебе вовсе не приносило радости то, что ты сказала. Фредерик отвернулся и посмотрел в окно.

Ты навсегда связана со своим преступником. Вы зашли слишком далеко во тьму, чтобы поворачивать назад; вы одно целое, пока не умрёте. Фредерик навсегда останется влюблён в ту, что обманула и использовала его, подарив и отняв надежду, в другом мире, возможно, оказавшуюся бы ненапрасной. Вы обречены на страдания. Но теперь ты не могла просто уйти. Не могла, и всё. Ты бросила пальто на тумбу у входа, снова подошла ближе и снова села на стул. Фредерик приподнялся, прислоняясь спиной к изголовью больничной кровати, не сводя с тебя взгляда.

Ты не знала, что сказать. Ты даже не знала, чего хочешь. Никогда его больше не видеть и обо всём забыть, или никогда больше не причинять ему боли и не давать делать это другим, как бы нелепо это ни звучало?

Он не знал, что сказать. Но отлично знал, чего хочет. Ты была единственной, кто смог коснуться его души — по-настоящему. Кто заглянул вглубь неё, пробился сквозь окружающие её стены, тщательно возводимые им десятилетиями. Единственной, кому он был готов отдать своё сердце.

— Может… — и если твой голос минутами ранее сел, то его охрип. Закончить фразу он не смог. В порыве сохранить хоть какую-то связь с тобой, он почти сказал самые глупые, самые ужасные, самые невероятные и непостижимые слова, чтобы спасти хоть что-то: может, останемся друзьями?

Но понял, что не способен их произнести.

Вместо этого он взял тебя за руки, и твоё сердце затопила нежность. Господи, ты никогда бы в это не поверила. Всё это время для тебя существовал — и существует до сих пор — только один мужчина. Но… Этот тёплый взгляд. Это доверие — после всего, что ты сделала. Эти руки, из которых тебе почему-то не хочется вырываться. Это лицо, которое ты так ненавидела и которое теперь кажется тебе почти родным. Тебе хотелось обнять его и искупить всю боль, которую ты ему причинила. Только теперь ты по-настоящему прочувствовала её. Но ты не могла себе этого позволить.

— Может — что? — с наигранной весёлостью спросила ты, молясь, чтобы он не ляпнул какую-нибудь глупость, которая окончательно собьёт тебя с ног.

Если бы кто-то зашёл в палату, он увидел бы просто двоих, державшихся за руки. Но всё было гораздо, гораздо сложнее. Фредерик знал: одно неверное слово, и всё будет испорчено. Гораздо проще было, когда ты притворялась и вовсе не обращала внимания на его слова.

Теперь всё по-настоящему.

Может, попробуем ещё раз?

Может, поужинаем, когда меня выпишут?

Может, я просто никогда тебя не отпущу?

Вы оба не представляли, что вас ждёт дальше. Был только этот момент — как тогда, на Рождество. И только этот момент имел значение. Поэтому Фредерик, легонько сжав твои руки, сказал то, что было у него на сердце прямо сейчас. То, чего он больше всего желал — больше, чем мог себе представить ещё час назад.

— Может, останешься ещё ненадолго?

Господи.

— Конечно, доктор Ч., — с видимым облегчением согласилась ты. Игриво, пытаясь скрыть нахлынувшие эмоции. Видит бог, в данный момент ты забыла даже о том, из-за кого вообще познакомилась с мужчиной перед тобой.

— Фредерик, — поправил он серьёзно.

Тишину больничной палаты нарушало лишь тиканье часов. Секунда, секунда, секунда…

— Фредерик, — помолчав, повторила ты, улыбаясь.

Фредерик.