Кофе по понедельникам

Глава 3. Цитадель

Первая здешняя крепость была деревянной. Её срубили далеко на севере, по весеннему половодью сплавили в плотах вниз по течению рек, и к началу лета уже собрали заново, на диком южном пограничье. Крепость эта не раз горела, брали её приступом, и хитростью тоже брали, а располагалась она в том самом месте, где теперь дремал напротив Серёгиного дома древний монастырь. Собственно, эта обитель и началась с крохотной церковки, возведённой в окружении крепостных стен.

Вторая, каменная Цитадель, появилась лет через двести, выше по течению реки, на соседнем холме, получившем с тех пор название Казематная горка. Строили её как самую современную, совершенную и неприступную – но, по иронии судьбы, в эпоху своего рождения крепость ни разу не видела сражений. Грохот канонады, пороховой дым и стоны умирающих разносились в её стенах уже гораздо позже, когда Цитадель, прожив несколько веков, окончательно устарела и была сдана в аренду горожанам под склады и мастерские.

Здесь в разное время были и гарнизонные службы с казармами, и тюрьма, а в последнюю войну располагался главный узел городской обороны. В Городе ходили легенды о подземных ходах под Казематной горкой, о спрятанных при эвакуации ценностях, о провалах, время от времени возникавших посреди окрестных улиц – и о найденных в тех провалах скелетах.

Сергей побывал в крепости на следующий же день после своего приезда в Город, и заглядывал сюда ещё несколько раз, но сооружение это было таким большим и имело такую запутанную планировку, что запомнить её всю парню до сих пор так и не удалось. Однако у него появилось несколько любимых уголков, включая полуразрушенную башню, стоявшую на самой бровке холма. Отсюда открывался прекрасный вид на реку, на пересекающий её Архиерейский мост и кварталы на той стороне, на левом берегу.

Кроме того, ниже по склону виднелся один из внешних бастионов. Маленький, заросший травой, но ещё сохранивший массивные стены, он прятался у подножия башни, окруженный вцепившимися в склон холма кривоватыми деревцами. К бастиону можно было попасть по длинной извилистой дорожке, почти сплошь состоявшей из ступеней. Она начиналась на противоположном краю Цитадели и соединяла три таких внешних укрепления. Была когда-то и другая лесенка, выводившая из бастиона к подножию Речной башни, но она давным-давно развалилась, утянув за собой вниз часть склона.

Серёга, проигнорировав табличку «Опасно! Возможно обрушение!», шагнул в тёмный и прохладный провал дверного портала. Когда Город готовился к прошлой осаде, закончившейся несколькими месяцами уличных боёв, в башне устроили металлическую винтовую лестницу, по которой можно было подняться на верхнюю площадку. Там когда-то располагался пост воздушной обороны со спаренной пулемётной турелью, а теперь безвестный художник делал свои наброски городских пейзажей.

Парень устроился между двух зубцов, в прежней орудийной амбразуре. Настроение у Сергея было задумчивым: утром он побывал в художественной школе, пытаясь узнать, нельзя ли получить консультацию кого-нибудь из преподавателей. Отказ, услышанный когда-то в детстве, уже давно не воспринимался как приговор, а тем более истина в последней инстанции – однако парень понимал, что без оценки и советов профессионала самостоятельное обучение будет блужданием вслепую.

Грозная с виду консьержка, то ли оценив вежливость Серёги, то ли просто будучи в хорошем настроении, пояснила, что учебный семестр уже подходит к концу, классы готовятся к показам, поэтому застать кого-то из преподавателей по расписанию сложно. Но тут же посоветовала зайти ближе к вечеру, поскольку у Александра Петровича сегодня как раз показ у второго класса, и он будет присутствовать на работе экзаменационной комиссии.

На выходе парень на некоторое время остановился у доски объявлений. Среди пёстрых листовок с рекламой магазинов и предложений летнего отдыха для детей выделялся большой плакат, приглашавший к участию в юбилейном, десятом конкурсе, приуроченном к годовщине основания города. Работы принимались в нескольких номинациях – по возрасту участников и по технике – а последней датой подачи заявки стояло 30 сентября. В первые выходные октября, на Дне города, в Цитадели планировалась совместная выставка всех участников и оглашение победителей.

Теперь мысли Сергея вертелись вокруг темы конкурса. Нарисовать можно было что угодно, но так или иначе связанное с Городом, его историей и культурным наследием. Рассеянно набрасывая угольным карандашом заречный пейзаж, Серёга прикидывал, что конкурс может дать ему отличный шанс быть замеченным. Естественно, не стоило сбрасывать со счетов бешеную конкуренцию, но сама возможность поучаствовать даже в показе – если работа, конечно, будет принята и допущена – это тоже был приз, ради которого стоило постараться.

Внизу и справа, за деревьями, уже покрывшимися мелкой молодой листвой, послышались чьи-то голоса и смех. Рука с карандашом замерла. Сергей, невидимый снизу за выступом парапета, осторожно подался вперёд и посмотрел на бастион.

С лесенки спускались двое, парень и девушка. Оба были одеты в светло-серые спортивные костюмы и кроссовки, на девушке к тому же была белая кепка, из-под которой выбивались огненно-рыжие волосы. Парень предпочёл обойтись без головного убора, подставив весеннему солнышку тёмные волосы, тщательно зачёсанные назад и уложенные с каким-то средством – на несильном, но ощутимом ветерке, дувшем вдоль холма, в его причёске не шевельнулся ни один волосок.

Пара пересекла площадку бастиона и остановилась на дальнем краю, беседуя о чём-то и любуясь видами. Серёга открыл в скетч-буке новую страницу и принялся быстро набрасывать два силуэта у каменных зубцов бастиона: девушку, опёршуюся плечом о старинную кладку, и возвышающегося над ней парня, лениво оглядывающего набережную и реку внизу.

Молодой человек протянул руку и положил ладонь на талию своей спутницы. Та, склонив голову набок, с улыбкой наблюдала за своим кавалером. К первой руке присоединилась вторая, и обе опустились ниже, на бёдра. Движение получилось одновременно вкрадчивым и властным, но рыжеволосая не отстранилась, а, напротив, подалась навстречу парню, подчиняясь повелительному движению рук.

Карандаш замер над страницей. Художник осторожно перевернул скетч-бук и на чистом листе снова принялся набрасывать бастион с двумя людьми. Пара упоённо целовалась, не замечая ничего вокруг. Девичьи руки с тонкими запястьями обвили шею темноволосого, блеснули на солнце и тихо звякнули многочисленные браслеты. Кроссовки теперь стояли вплотную друг к другу, но маленькие кроссовки поднялись на цыпочки: молодой человек был гораздо выше своей спутницы.

Сергей работал быстро и сосредоточенно. Не останавливаясь на деталях, он резкими штрихами пытался запечатлеть динамику самого движения: вперёд и вверх, губы, тянущиеся навстречу губам, полуприкрытые глаза. Интересно, какого они цвета? Зелёные? Темноволосый глаз не прикрывал – напротив, он теперь всматривался в девушку, а руки на её бедрах вдруг жадно сжались, стискивая серую ткань спортивных брюк и тело под ней. Девушка, что-то говорившая в промежутках между поцелуями, осеклась на полуслове и только прерывисто выдохнула.

Художник сглотнул. Обстановка на бастионе стремительно изменялась, рыжеволосая всем телом прижалась к кавалеру. Губы парня изогнулись, но вместо улыбки – или, может, это только почудилось Серёге – получился снисходительный оскал охотника, настигшего свою добычу. Одна рука с бёдер переместилась на живот спутницы, небрежно скользнула вниз, под ткань брюк. Девушка снова судорожно вздохнула, чуть откидывая голову назад. Глаза её оставались закрытыми, спиной она привалилась к камню зубца. Темноволосый продолжал целовать свою спутницу, только теперь поцелуи стали резкими, требовательными, раз за разом переходящими с губ на шею.

Сергею подумалось, что стоило бы уйти, пока его ещё не успели заметить – но в нём самом уже начинало разгораться то же самое пламя, которое сейчас поглотило парня внизу. Левая рука продолжала двигаться под тканью спортивных брюк девушки, правая потянула вниз молнию, расстегнув толстовку, и теперь настойчиво пыталась задрать открывшуюся белую футболку.

Угольный карандаш метался по ещё остававшемуся чистым углу листа, стремительно запечатлевая запрокинутую назад голову девушки: тонкую, напряжённую девичью шею, полураскрытые в стоне губы, зажмуренные глаза и чуть нахмуренные брови, придававшие лицу рыжеволосой немного страдальческое выражение. С высоты башни художнику было не разглядеть деталей, поэтому он тут же додумывал отдельные черты: россыпь веснушек на щеках, ямочку на подбородке, большие серьги-кольца в ушах.

Футболка поддалась, открыв фиолетовый спортивный бюстгальтер. Рука тут же скользнула под него, сжалась – и девушка, застонав, задрожала и обмякла. Темноволосый, прервав поцелуи, смотрел на спутницу; на губах его снова появилась та же снисходительная улыбка. Руки вернулись на талию рыжеволосой, которая, похоже, на какое-то время забыла, где она, а губы парня опять потянулись к губам девушки, но уже без яростной настойчивости. Поцелуй получился чуть ли не робким, и будто пробудил спящую красавицу: глаза под козырьком кепки открылись, девушка что-то пробормотала – и парень снова улыбнулся. Исчезла снисходительность, исчезла властность. Улыбка вышла добродушной и чуть насмешливой.

Девичья рука, скользнув по мужскому предплечью, опустилась на пояс спортивных брюк парня – но тут внизу и справа опять послышались голоса. Рыжеволосая торопливо заправила футболку; кавалер, закрыв свою спутницу, обернулся к лесенке: на бастион спускалась экскурсионная группа.

Сергей чуть подался назад в своём укрытии на башне, так что теперь снизу его было совсем не видно. Некоторое время он разглядывал получившийся набросок, потом перелистнул страницу и ещё раз посмотрел вниз. Экскурсионная группа, человек пять-шесть, окружала гида: невысокий человечек в мягкой шляпе что-то вещал, вдохновенно размахивая руками, и указывая то на реку, то на левобережье, то на дома, вытянувшиеся вдоль набережной.

Пара исчезла.

* * *

Готовить Серёга не умел, да и не слишком любил, поэтому обед его составили лапша быстрого приготовления, банка кильки в томате и чёрный хлеб. Хлеб он покупал в монастырской пекарне, и мог есть бесконечно – невзрачного вида кирпичики были изумительно вкусными, а пахли так аппетитно, что когда поутру открывалась церковная лавка, за свежим хлебом выстраивалась небольшая очередь из окрестных жителей.

Закончив с едой, парень некоторое время разглядывал себя в зеркало, но потом всё-таки решил побриться. Обычно Сергей устраивал такую процедуру утром, в первый рабочий день, и тогда на следующие два дня можно было сохранять максимально опрятный вид, а заодно избавить себя от лишних хлопот. Но сейчас, перед встречей с преподавателем, ему вдруг показалось, что вся затея с карьерой художника – просто химера, что вердикт учителя в детстве был правильным, и что Александр Петрович лишь посмеётся над ним, или просто велит не отнимать зря драгоценное время.

Так что бритьё было ещё и попыткой хоть как-то компенсировать неуверенность. С этим своим недостатком парень не боролся по той простой причине, что вообще его не осознавал. Неуверенность была частью натуры Сергея, его естественным состоянием. Это неуверенность заставляла его учиться нелюбимой профессии, а потом пытаться приспособиться в ней. Неуверенность зачастую вынуждала его отказываться от планов и даже малейших попыток воплотить эти планы в жизнь.

В этом смысле побег в Город – а с недавних пор Серёга был склонен рассматривать свой отъезд именно как побег из родительского дома – оказался событием выдающимся. Едва ли не впервые в жизни (если не считать того, что он продолжал тайком заниматься рисованием, когда его забрали из художественной школы), парень пошёл наперекор даже не родителям, а собственной неуверенности. Внутренний голос нашёптывал, что из этой затеи ничего не получится, что жить ему в Городе негде, знакомых нет, работы тоже, но Сергей с отчаянной решимостью задвинул эти сомнения в самый дальний уголок, хотя и не сумел заглушить их окончательно.

Бритьё заняло не больше получаса, и оставшееся время парень потратил, отбирая работы для показа. В папке, которую он привёз с собой, хранились сделанные ещё дома рисунки, несколько пейзажей и натюрмортов, выполненных акварелью и гуашью, и даже пара картонок, на которых Серёга пробовал свои силы в работе маслом. Поразмыслив, он добавил к отобранному один из старых скетч-буков, а заодно и новый, в котором делал наброски сейчас – решив, что преподаватель сможет дать лучший совет (если вообще захочет что-то советовать), когда увидит, есть ли у парня прогресс в мастерстве. Сам Сергей, разглядывая подборку, с каждой секундой всё сильнее убеждал себя в том, что прогресса нет и в помине.

Безлюдная днём, вечером художественная школа была полна людей. Ученики из младших классов тащили папки размером больше них самих, сопровождаемые гордыми родителями. Тут и там в коридорах ребята готовились к показу, развешивая на отведённом им кусочке стены свои работы, выполненные за семестр. Серёга осторожно перешагивал через сшитые в длинные «киноленты» листы, иногда стелящиеся по полу чуть ли не до середины коридора. Ему была прекрасно знакома эта суета и ощущение лёгкой нервозности перед ответственным экзаменом. Впрочем, в его детстве никого и никогда не отчисляли из художественной школы за неуспеваемость; родители, бывало, забирали ребят – как забрали самого Сергея – но вот за плохие оценки вылететь из художки казалось совершенно невозможным.

Теперь же парень волновался куда больше, чем в детстве, и с каждым шагом чувствовал, как нарастает стук сердца, как впереди маячит безрадостная перспектива уже, безусловно, авторитетного, и потому окончательного, «нет». Вот сейчас ему скажут, чтобы не занимался ерундой, что ни глаз, ни рука его не годятся для того, чтобы стать художником.

Кабинет Александра Петровича, куда Сергея направила всё та же строгая с виду консьержка, располагался в полуподвальном этаже. Окна его выходили на лужайку со скульптурной группой, располагавшуюся возле парадного фасада школы, и, как понял Серёга, уже с самого раннего утра в них должно было заглядывать солнце. Сейчас под потолком горели мощные люминесцентные лампы, заливая всё помещение тёплым белым светом. Стены были сплошь завешаны подготовленными к показу работами учеников, а под ними угадывались картины самого учителя.

Сергею стало любопытно: в его детстве наставник украсил стены кабинета не собственными работами, а репродукциями знаменитых полотен. Были там «Джоконда» и «Дама с горностаем» да Винчи, «Покорение Сибири» Сурикова и «Запорожцы» Репина, несколько таитянских сюжетов Гогена и «Звёздная ночь» Ван Гога. Не было только того, что объединяло бы выбор картин – создавалось ощущение, что преподаватель просто развесил то, что попалось под руку.

У дальней стены несколько деловитых мужчин и женщин что-то обсуждали, неспешно двигаясь вдоль развешанных ученических работ. Чуть позади экзаменаторов, с видом человека, готового к любому вердикту, степенно шагал Александр Петрович. Консьержка бегло описала его парню, так что Серёга не сомневался, что это именно учитель: пухленький коротышка, своим внимательным и суровым взглядом из-под косматых бровей напоминающий кота-манула. Щёки учителя покрывала короткая седая щетина, пепельно-серым был и ёжик коротко подстриженных волос. Александр Петрович, то ли по невнимательности, то ли в пику экзаменационной комиссии, сплошь одетой в пиджаки, носил свитер домашней вязки и мягкие вельветовые брюки.

Экзаменаторы закончили работу и, пристроившись со своими заметками вокруг поставленного в центре класса стола, принялись подводить итоги. Александр Петрович остался стоять в стороне, лишь изредка отвечая отрывистыми репликами на задававшиеся ему вопросы. Наконец, комиссия закончила выставление оценок, учителю передали на подпись бланк с результатами; тот бегло пробежал его глазами, кивнул и размашисто подписал. Экзаменаторы удалились, а строгий манул, повернувшись спиной ко входу, принялся что-то перебирать на своём столе.

Дверь оставалась открытой, но Сергей всё-таки постучал в притолоку, привлекая к себе внимание.

– Добрый вечер, Александр Петрович. Простите за беспокойство. Могу я попросить вас уделить мне несколько минут?