Кофе по понедельникам

Глава 8. Хлеб и кофе

Утром в среду погода начала постепенно возвращаться в нормальное состояние: ощутимо потеплело, и садоводы выдохнули с облегчением – короткое похолодание всё-таки не обернулось ночными возвратными заморозками. Казалось нереальным, что ещё позавчера приходилось носить тёплый свитер: Сергей, неспешно направлявшийся к монастырской лавке за хлебом, вышел из дому в одной только футболке и всегдашних своих спортивных штанах, радуясь тёплому солнышку.

Нынешняя лавка занимала первый этаж прежней колокольни. Сейчас у обители была новая звонница, построенная в углу монастырской территории, у стыка южной и западной стен. Эта же, первоначальная, пострадавшая в войну, превратилась после восстановительных работ в двухэтажный кубик, который теперь использовали под разные служебные помещения. Воссоздавать прежнюю ажурную вязь уходивших в небеса ярусов было попросту опасно: изрешечённые снарядами стены уже не могли выдерживать тяжесть кладки.

На прилавке, несмотря на ранний час – было около девяти утра – оставались всего две последние буханки, и парень забрал обе. Вышел наружу, щурясь от яркого света – и замер, увидев на противоположной стороне улицы знакомый грязно-персиковый косматый силуэт. Пёс сидел боком к лавке, неотрывно глядя в сторону перекрёстка возле Серёгиного дома.

Парень тихонько посвистел, и лохматые уши дёрнулись. Бродяга повернул голову, спокойно разглядывая человека. Сергей медленно, боясь спугнуть уличного дикаря, освободил одну из буханок от пакета и, не глядя, отломил половину.

– Будешь? – поинтересовался он у пса. Тот, прислушиваясь, склонил голову набок, и Серёге показалось, что лохматый узнал его голос. Парень сделал несколько шагов через улицу, но пёс тут же поднялся, собираясь уйти.

– Возьми, – предложил парень, протягивая руку с хлебом. Собачий нос втянул запах, в глазах мелькнула тень вечного подозрения – и вдруг грязно-персикового окраса лапы сделали маленький шажок навстречу угощению.

Сергей ещё медленнее, чем прежде, шагнул к псу. Лапы замерли, уши встали торчком. Художник поколебался, потом по широкой дуге обогнул неотрывно следящего за ним бродягу, и положил кусок хлеба у края тротуара. Так же по дуге вернулся к порогу монастырской лавки и остановился в ожидании.

То ли уличный дикарь иногда подкармливался при монастыре, то ли свою лепту внёс голод, но капризничать и долго раздумывать пёс не стал: понюхал оставленный хлеб, подхватил его и в несколько укусов проглотил.

– Держи, – Серёга вытянул ладонь со второй половинкой буханки. Пёс поколебался, но затем встал и, не спеша, затрусил прочь от человека. Парень снова пересёк улицу и легонько свистнул. На глазах обернувшегося бродяги Сергей положил хлеб на тротуар, и сцена повторилась: даритель наблюдал за собакой с расстояния, от порога лавки, а пёс с жадностью глотал ещё теплую ароматную буханку.

– Тебе бы мяса, или хотя бы колбасы… – пробормотал Серёга, когда пёс, облизываясь, встретился с ним взглядом. Бродяга отвернулся и теперь уже целенаправленно потопал прочь. Парень, сам не зная зачем, пошёл следом.

Они шагали вдоль улочки, выводившей от перекрёстка вглубь квартала, на бровку холма. Позади мерно гудел Город, иногда выделялся шум проехавшего автомобиля, отдельный человеческий голос или смех – а здесь, в переулочках, было сонно и тихо. В прежние времена такие кварталы обходились даже без заборов: территорию двора отделял от улицы всего лишь лёгкий штакетник, подпёртый обязательной лавочкой, на которой по вечерам собирались соседи или члены большой семьи.

Но теперь лавочки пропали, штакетник уступил место профлисту, и то тут, то там на углах у ворот были установлены камеры видеонаблюдения. Только сады ещё во многом остались прежними: старые яблони, сливы и вишни, сбросившие недавний бело-розовый наряд цветов, весело шелестели на ветерке молодой листвой.

Пёс добрался до места, где улица раздваивалась; лохматый проигнорировал правый поворот, плавно уходящий куда-то вверх, за монастырскую стену, и уверенно направился влево, где дорога шла под уклон. Вслед за своим провожатым Сергей спустился на первую из террас, опоясывавших холмы правобережья, и оказался у малоквартирного дома с единственным подъездом.

Со стороны монастыря здание казалось двухэтажным, но здесь, врезавшееся в склон холма, оно превращалось в четырёхэтажное. На небольшом пятачке перед дверью подъезда стояла пара лавочек, на которых чинно беседовали несколько старушек, укутанных в тёплые пальто и шерстяные платочки. Чуть поодаль были пара качелей и песочница, где возились четыре или пять малышей.

Уличный бродяга проигнорировал людей и деловито потрусил дальше, к следующему перекрёстку. Здесь по правую руку терраса обрывалась крутым откосом, спуститься с которого можно было только по старой лестнице с истёртыми каменными ступенями и проржавевшими, а местами и вовсе отсутствовавшими, поручнями. Слева, перпендикулярно улице, по которой они пришли, начиналась ещё одна, уводившая вглубь переулков. А между нею и лесенкой, на выступе холма, полукольцом располагались ворота трёх домов: двух жилых и одного заброшенного. Последний соседствовал с откосом и лестницей, и плети дикого винограда, перехлестнувшие старенький забор, грозили вот-вот подобраться к каменным ступеням.

К удивлению Серёги, пёс вдруг вообразил себя котом: он коротко разбежался, прыгнул – и перемахнул через невысокий, сильно покосившийся, заборчик «заброшки», скрывшись в заросшем одичалом саду. Парень хмыкнул и подошёл ближе, разглядывая эмалированную табличку с номером, прибитую к запертой калитке.

– Что вам нужно? – голос, прозвучавший слева, был мужской, хрипловатый и настороженный. Сергей обернулся: из соседних ворот вышел пожилой, но ещё крепкий мужчина в потрёпанных камуфляжных штанах и такой же куртке. На голове у него была затёртая бейсболка с сетчатым затылком, в руке – видавший виды садовый триммер. Смотрел мужчина с подозрением и некоторой неприязнью.

– Прошу прощения, а тут что, никто не живёт?

– Понятное дело, не живёт, – подозрение и неприязнь теперь сквозили и в голосе. – Нешто не видно?

– А кто здесь раньше жил?

– А вам какое дело? – бледно-голубые, будто выгоревшие на солнце, глаза собеседника недобро прищурились.

– Просто я уже не в первый раз встречаю этого пса.

– Пса? – недоумевающе переспросил мужчина.

– Ну, такого, лохматого, персикового окраса. Он только что сиганул туда через забор, – парень кивнул на заброшенный дом.

– Аа… – собеседник, похоже, несколько расслабился, но только самую малость. – Да, живёт тут пёс. Только я ни в жизнь не поверю, чтобы он чего-то натворил. Или стащил.

– Так я же и не говорю… – растерялся Серёга. – Просто он, кажется, голодный. Я его немного угостил…

– И он взял? – в голосе мужчины послышалось изумление.

– Взял… А что такого? – не понял парень.

Собеседник осторожно положил свой триммер вдоль забора и сделал пару шагов к художнику. Окинул его внимательным, будто оценивающим, взглядом, и с усмешкой сказал:

– Да он никогда ничего у чужих не берёт. Он и у меня-то еду начал брать не сразу, а когда уже чуть от голода не помирал.

– Ну, а у меня взял, – пожал плечами Сергей. – В первый раз сардельки. Сегодня вот – хлеб.

– Хлеб?!

Вместо ответа Серёга продемонстрировал пакет с буханкой и второй, пустой. Мужчина смотрел на них с таким видом, словно парень только что наколдовал пакеты прямо из воздуха.

– А у меня ни разу хлеб не взял, – невпопад заметил он, сдвигая на затылок бейсболку.

– Чей он? – спросил художник.

– Теперь ничей, – собеседник снял бейсболку, взъерошил короткие седые волосы. – Был моей соседки, бабы Дуси. Ну, это для своих, а так – Евдокия Марковна. Три года как померла она. Хорошая была женщина. Уборщицей работала в детском саду, у Невестиного мостика.

– Так вот почему пёс всё время у перекрёстка будто ждёт кого-то, – задумчиво сказал парень. Мужчина кивнул.

– Ага. Он её всегда встречал с работы. Зима, лето, дождь, метель – всё равно. Научился прыгать через забор, и как ей идти домой – уже тут как тут, или на перекрёстке, или сюда поближе, сидит и ждёт, – сосед помолчал немного, потом растерянно, уже без былой подозрительности, добавил:

– Она хлеб покупала только в монастырской лавке. У неё из рук пёс хлеб всегда ел. Наверное, поэтому и у вас взял угощение. Хотя я ж ему тоже монастырский предлагал, но вот поди ты…

– Как его зовут-то? – поинтересовался Сергей.

– Фагот, – усмехнулся мужчина.

– Почему Фагот?

– Ну не Коровьев же его было называть!

* * *

В этот четверг в кофейне работала Маша, но, Серёге очень уж хотелось поскорее отдать законченный потрет, поэтому он позвонил Жанне и та пообещала забежать в «Старый Город» около трёх или в половине четвёртого.

– И чем ей вдруг кофейня не угодила? – с нескрываемым сарказмом поинтересовалась Мария.

– Понятия не имею.

– А где вы в итоге были?

– На набережной. У мостика на Адмиралтейский остров.

– Красивое место, – одобрила Маша. – И что получилось?

– Получилось что получилось, – легонько улыбнулся Серёга.

– Да ладно тебе! Покажи!

– Нет, – парень покачал головой. – Нехорошо. Будет заказчица смотреть, тогда и увидишь.

– Тоже мне, – Маша презрительно скривила губы. – Не очень-то и хотелось.

– Ну и замечательно. Все довольны.

– «Заказчица». Она работу уже оплатила?

– Нет.

– Тогда не считается.

– Почему это? Очень даже считается.

– Потому, – наставительно подняла палец девушка, – что клиентские отношения, это когда «товар-деньги». А так, получается, она просто позировала для тебя, и ты даже можешь вообще этот портрет не отдавать. Показывай давай!

– Не покажу.

Звякнул колокольчик, и в кофейне появилась Жанна со спортивной сумкой на плече. Сумка зацепилась за ручку двери, и пока девушка высвобождала её, Сергей успел разглядеть сегодняшний костюм своей заказчицы, поднимаясь снизу вверх: белые кроссовки. Классические бледно-голубые «варёные» джинсы, выгодно подчёркивающие изгиб бёдер. Белоснежный топ на тонких бретельках – парень в который раз подумал, носит ли вообще эта девушка лифчики – и явно любимая кожаная куртка.

– Добрый день, – Жанна поставила сумку на пол и принялась стягивать куртку. – Прошу прощения за задержку. Ох, ну и жара! Что-то я погорячилась, с утра вроде бы показалось, что прохладно.

– Добрый день. Что желаете? – деловым тоном поинтересовалась Мария. Серёга покосился на напарницу, и заметил, как Маша окидывает посетительницу быстрым оценивающим взглядом. Жанна рылась в карманах куртки в поисках банковской карты:

– Латте, пожалуйста. С карамельным сиропом.

– Солёная или сладкая карамель?

– Сладкая, – оплатив заказ, девушка повернулась к столику. – Показывайте, Чародей.

Мария за спиной посетительницы скептически изогнула бровь. Сергей раскрыл папку, достал из неё лист с портретом и положил его на стол перед заказчицей. Жанна, сунув руки в задние карманы джинс, подалась вперёд и наклонилась над столом, рассматривая работу – а Серёга невольно остановился взглядом на вырезе топа, в котором блеснул золотом уже знакомый ему медальон.

– Ваш латте, – Маша, поставив бокал на стол рядом с портретом, через плечо посетительницы рассматривала акварель.

– Спасибо. Что скажете? – поинтересовалась у бариста Жанна таким тоном, будто они трое были на выставке в галерее.

– Красиво.

– Красиво, – согласилась заказчица.

– Но чего-то не хватает.

– Вы тоже заметили?

– Определённо.

Парень, нахмурившись, переводил взгляд с одной девушки на другую, следуя за их беседой.

– А вы сами что скажете? – обратилась к нему Жанна. Сергей пожал плечами.

– Портрет как портрет.

– Очень содержательно, – вполголоса фыркнула Маша.

– Прямо «лестница как лестница», – поддержала бариста посетительница. – Вам, кажется, всё равно, что меня рисовать, что вот этот стул?

– Стул – это уже натюрморт, – скривился в подобии улыбки Серёга.

– Спасибо. Доходчиво, – тёмные брови сошлись на переносице. Синие глаза блеснули льдом.

– Работа должна прежде всего нравиться клиенту, – пояснил художник, и сам почувствовал, насколько фальшиво прозвучало это высказывание. Обе девушки посмотрели на него с недоумением.

– Работа красивая, – медленно, будто взвешивая каждое слово, проговорила заказчица. – Только в ней нет души. Неужели вы сами не видите?

– То есть вам не нравится, – проигнорировав вопрос, подытожил Сергей.

– Нравится. Но это не то, чего я ждала.

– Простите, но откуда мне-то знать, что вы ждали? Можно было в таком случае хотя бы озвучить пожелания.

– Дело не в пожеланиях, – Жанна рассеянно протянула руку, взяла бокал с латте и сделала глоток. – У вас в набросках та девушка была живой. Настоящая запечатлённая эмоция. А тут… – она провела кончиками пальцев свободной руки над листом, – я как будто позирую для рекламы бутика. Стильно, но за красивой картинкой – ничего.

– Увы. Я предупреждал.

– Да, предупреждали… – эхом отозвалась заказчица, делая ещё глоток, и снова ставя бокал на стол рядом с портретом.

– Мне жаль, что вы потеряли время. Ну, по крайней мере, не деньги.

Синие глаза, когда парень встретился с ними взглядом, прямо-таки полыхнули яростью:

– У вас хамство – это защитная реакция? Давайте сразу уточним: портрет готов – работа сделана – работа должна быть оплачена. Сколько я вам должна?

– Нисколько, – насупился Сергей. Маша за спиной у Жанны со страдальческим видом подняла глаза к потолку и покачала головой. Заказчица скрестила руки на груди и, отчеканивая каждое слово, повторила:

– Сколько. Я. Вам. Должна?

– Нисколько. Я не продаю неудачные работы.

Жанна прикусила нижнюю губу, исподлобья разглядывая парня.

– А вам не кажется, что такое решение вы не вправе принимать в одиночку? – поинтересовалась она.

– Не кажется.

– И что же вы делаете с «неудачными работами»?

Художник хмыкнул, быстрым движением протянул руку – и остатки латте из опрокинутого бокала широкой лужицей стали быстро растекаться по листу.

– Что вы сделали?! – Жанна бросилась к сумке и принялась лихорадочно рыться в одном из боковых карманов. – Зачем?! – она повернулась к столу, держа в руках пачку бумажных платочков.

– Затем, – спокойно ответил Сергей. Левая рука легла на залитую кофе акварель, правая резко дёрнула за верхний край листа – и портрет превратился в две половинки мокрой грязной бумаги. Не обращая внимания на вскрик Жанны и судорожный вздох Маши, Серёга быстро положил половинки одна на одну на столе, дёрнул поперёк, превратив их в четвертинки – и в довершение сжал обрывки в кулаке, сдавливая уничтоженный портрет в комок мокрой бумаги.

– Идиот! – сероволосая девушка с потерянным видом опустилась на стул, всё ещё держа в руках пачку бумажных платочков. – Дурак набитый! – она яростно посмотрела на Сергея. – Ты… ты… – Жанна заморгала, как моргают дети, когда силятся сдержать подступившие слёзы.

Парень продолжал стоять на том же месте, машинально комкая в руках остатки двух дней кропотливой работы.

– Зачем? – голос посетительницы звучал теперь вдвое тише, жалобно и страдальчески. – Дурак…

Художник сглотнул, будто набираясь храбрости:

– Я могу объяснить… – начал он.

Девушка резко поднялась со стула, шагнула вперёд и влепила парню звонкую пощёчину. Маша от неожиданности ойкнула. Серёга ошеломлённо смотрел на Жанну, машинально потирая щёку. Звякнул дверной колокольчик.

– Я могу объяснить, – повторил Сергей, но заказчица уже не слушала его. Она подхватила с пола свою сумку, сдёрнула со спинки стула куртку и решительно развернулась к выходу.

– Да уж, пожалуйста, объясни. Хотелось бы понять, что за хрень тут творится, – донёсся от двери знакомый голос. Трое в кофейне посмотрели в ту сторону: на пороге стоял Николай Алексеевич, а из-за его спины с любопытством разглядывал развернувшуюся сцену невысокий щуплый парень с «тоннелями» в ушах, стриженый под ёжик, с «мушкетёрскими» усиками и бородкой.