Когда дует правильный ветер

Глава вторая

Джульетта

Я сижу в траве, когда за спиной раздаётся лёгкий звук шагов. Оборачиваться не нужно — я и так знаю, кто это. Есть только один человек, который всегда находит меня, когда я исчезаю. Неважно, как далеко я убегаю, она приходит за мной каждый раз.

Хотя, если честно, я сама отправила ей паническое сообщение перед уходом с работы, вывалив всё, будто она действительно могла это исправить.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с её тёмно-синими, грозовыми глазами.

— Хочешь, я оставлю тебя ещё ненадолго одну? — спрашивает она.

В её голосе нет осуждения, ни малейшего давления. Бри всегда знала, когда нужно остаться рядом, а когда отойти в сторону. Когда дать мне тишину и когда заполнить её словами. Она не пытается чинить меня, но, находясь рядом, делает так, что я сама хочу для себя лучшего. Её мягкие фразы сглаживают остроту мира, её плечо не дрогнет, если я опираюсь слишком сильно.

Она терпеливо ждёт, позволяя мне самой решить.

— Нет, — отвечаю я. — Мне тут больше нечего делать.

Бри поднимается и протягивает ладонь с безупречным маникюром, легко поднимая меня на ноги. С одежды осыпаются старые листья и крошки земли.

— Куда тебя отвезти? Домой? Хочешь собрать вещи?

— В дом Джеймса? Нет уж, спасибо. Всё, что я оставила, пусть там и будет.

Я стряхиваю грязь с платья слишком резко, словно пытаюсь стереть не просто засохшую пыль и траву, а целый день, прожитый зря. Каждое движение больше похоже на отчаянную попытку стереть память.

— Можно к тебе? Пока что.

Она склоняет голову набок, вглядываясь в меня:

— Конечно. Пойдём.

Я цепляюсь за её руку, позволяя её силе удерживать меня на ногах, пока мы идём к припаркованному седану. Бри была моим человеком ещё с начальной школы, когда подбежала ко мне с растрёпанными светлыми волосами и улыбкой во весь щербатый рот, спросив: «Эй, хочешь дружить?» — и с того дня стала моей лучшей подругой.

Прошло двадцать лет, а она всё так же рядом, какой бы разбитой я ни была. Она — сестра, которой у меня никогда не было. Та, что умеет собрать мои осколки и удержать их, пока я не вспомню, как дышать.

Я не знаю, кем была бы без неё. И, наверное, не хочу знать.

Мы добираемся до машины. Я открываю пассажирскую дверь и опускаюсь в кресло с тихим облегчением. Опускаю солнцезащитный козырёк — и в зеркале вижу своё отражение: покрасневшие, усталые глаза цвета лесного ореха, тёмные волосы всё ещё аккуратно заколоты, ресницы склеены тушью, местами оставившей чёрные полосы. Но впервые за несколько часов они сухие.

— Точно хочешь ко мне? — мягко спрашивает Бри. — Можешь оставаться столько, сколько нужно.

— К тебе, — киваю я. — Но ненадолго. Мне просто нужно время, чтобы снова обустроить свой старый дом.

Я откидываюсь на подголовник, глядя, как солнце медленно оседает за горизонтом, словно мир делает долгий выдох. Время ускользает сквозь пальцы, и чем сильнее я пытаюсь удержать его, тем быстрее оно уходит. Я не знаю, хочу ли я его догонять.

Бри кивает и выезжает со стоянки. Мысли расплываются, и, прежде чем я успеваю очнуться, мы уже в её гараже. Как же я так отключилась?

Щелчок рычага передач нарушает тишину. Я поворачиваю голову — она смотрит на меня, её взгляд мягкий, в нём тревога, но она ничего не говорит. Просто тянется через консоль и берёт мою ладонь в свою.

Мы выбираемся из машины. Я иду за ней по деревянным ступенькам, пока она открывает дверь в прихожую. И тут же к нам несётся вихрь на четырёх лапах.

— Привет, Наггетс, — приседаю я, поглаживая восторженную овчарку за ушами. Он тихо поскуливает, прижимаясь к моей руке.

— Кажется, он соскучился, — улыбается Бри.

С облегчением внутри, я сбрасываю туфли и иду на кухню. Кончиками пальцев провожу по прохладной поверхности кварцевой столешницы. Что-то устойчивое в моём зыбком мире.

Бри бросает свою огромную сумку на скамью у двери.

— Сегодня только мы вдвоём, — говорит она. — Диллон на смене.

Диллон — её парень уже почти десять лет. Он работает в полиции, и хотя она никогда не говорит прямо, я знаю, каждая его смена дается ей очень тяжело. Она всегда натянуто улыбается, когда речь заходит о его работе.

— Хочешь поесть? — спрашивает она, приоткрывая дверцу кладовой. — Знаешь же, у меня всегда есть вкусняшки.

Её кладовая заслуживает отдельного восхищения: забитая под завязку всем, что только можно вообразить, от закусок до ингредиентов для сложных блюд. Это хаос, но это хаос Бри — продуманный, аккуратный, чуть-чуть чрезмерный. Каждая полка рассортирована по категориям, всё на местах, банки аккуратно подписаны её ровным почерком. Корзинки выстроены рядами, каждая хранит свою особую вкусняшку.

— Пока обойдусь. Не хочу нарушать твою идеальную симметрию.

Она бросает на меня взгляд, уголки губ дрогнули. Потом мягко спрашивает:

— Хочешь поговорить? Или оставить тебя в покое? О! Может, музыку включить? Я могу и сама спеть, но ты же знаешь, мне медведь на ухо наступил.

Из груди вырывается смешок — маленький, неожиданно лёгкий, но настоящий. Впервые за… не знаю сколько времени.

— Люблю тебя, но, пожалуй, песню пропущу.

— Как хочешь, — её улыбка чуть меркнет, и на поверхности проступает тревога. В глазах десятки вопросов, которые я пока не готова услышать.

И вдруг платье становится невыносимым. Слишком тесным, слишком тяжёлым, ткань давит, напоминая об утре, когда я думала, что всё в порядке. Оно душит, царапает, и мне хочется сорвать его с себя.

— Эй, можно я возьму у тебя что-нибудь надеть? Мне нужно снять это немедленно.

А потом выбросить.

Эту часть я не произношу вслух, но желание избавиться от всего, что напоминает о сегодняшнем дне, жжёт изнутри.

— Конечно, — отвечает она, небрежно облокотившись о столешницу. — Ты же знаешь, где мои уютные пижамы. Комплекты лежат…

— В нижнем левом ящике. Я знаю, — перебиваю я с ухмылкой и направляюсь к лестнице, а она только машет рукой.

В спальне я роюсь в ящике, пока пальцы не скользят по нежной ткани голубого кашемирового костюма. Почти небеса на ощупь.

Я скидываю платье и натягиваю костюм, выдыхая так, будто впервые за день могу вдохнуть полной грудью. Мягкость ткани обволакивает меня облаком, сглаживая зажим в груди. Бри точно знает толк в вещах. Я мысленно решаю узнать, где она его купила — такой костюм мне нужен.

Бросаю взгляд в зеркало и натягиваю слабую улыбку. Она почти не скрывает пустоту в глазах. Но могло быть хуже.

Со стороны лестницы раздаётся хлопок — пробка от бутылки. Я спускаюсь вниз.

— Ты меня слишком хорошо знаешь, — говорю, увидев на кухонном острове бутылку игристого и два бокала. — Единственное, что сделало бы этот день лучше — виски.

Бри морщится.

— Ты же знаешь, я его не переношу. Но согласна, сегодняшний день требует хотя бы одной бутылки вина. Если не пяти.

Она наливает, я делаю большой глоток и утопаю в белом диване. Но едва я начинаю расслабляться, как слышится жалобный визг Наггетса. Бри не теряет ни секунды — приоткрывает дверь, и щенок пулей вылетает во двор, искрящийся радостью и свободой.

Я вздыхаю, натягивая на колени клетчатый льняной плед.

— Что мне теперь делать?

Вопрос риторический, но она отвечает.

— Продолжать жить, как ты всегда и делала, — говорит она. — Это ужасно, по-другому не скажешь. И мне так жаль, что тебе приходится через это проходить. Если кто и заслужил такое — так это не ты.

В глазах снова щиплет от слёз, но я устала плакать.

— Знаешь, я ведь чувствовала, что всё к этому идёт. Я изменила так много в себе, чтобы всё получилось. Он даже не просил, но я решила, что иначе мы не справимся.

— Я знаю, — тихо отвечает она. — Я не знала, как об этом заговорить. Просто… хотела быть рядом и поддерживать тебя, как могла.

Я смотрю в окно гостиной и улыбаюсь сквозь усталость: во дворе Наггетс скачет за бабочкой, щёлкает зубами по воздуху, совершенно беззаботный.

— Да уж, в следующий раз, когда увидишь, что я теряю голову из-за парня и его семейки снобов, дай мне пощёчину, — говорю я, полусмеясь, но вполне серьёзно. — Надо было вразумить меня ещё годы назад.

Она фыркает. — Учту. Но серьёзно, я рядом. Нужно что-то — скажи.

Я снова делаю глоток вина, позволяя теплу разлиться по венам.

— Надо будет забрать машину с работы. Я оставила её там, когда пошла в парк. И ещё заехать к себе — проверить всё, прежде чем я снова перееду.

После окончания колледжа я купила милейший маленький дом в стиле крафтсман на тихой улице, утопающей в платанах. Он был идеальным для меня. Я прожила там несколько лет, прежде чем переехать к Джеймсу после нашей помолвки. Моё жильё казалось ему слишком маленьким, его же более подходящим для будущей семьи.

Фу.

Он хотел, чтобы я его продала. Я уговорила его сдать дом в аренду, сыграв на деньгах — это была единственная карта, которая на него действовала. Правда, я так и не довела дело до конца. Я его оставила. Иногда заезжала, чтобы проверить, всё ли в порядке, всегда следя за тем, чтобы он об этом не узнал. Он и не заметил. Ему было всё равно.

— Ты хочешь всё это сделать завтра? — спрашивает Бри. — У меня выходной, могу поехать с тобой.

У неё редко бывают свободные субботы. Работая медсестрой, она обычно проводит выходные в больнице, держась на кофеине и хроническом недосыпе. Если уж ей достался свободный день, она выжимает из него всё, что можно.

— Да, — отвечаю я. — Было бы хорошо.

Мы сидим в уютной тишине — той самой, которая возможна только с человеком, знающим тебя вдоль и поперёк. В такие моменты почти забываешь, что мир рушится. Почти.

Я только закрыла глаза, выдыхая стресс дня, как голос Бри прорезал хрупкое спокойствие: — Спрошу в последний раз… Ты в порядке?

Я моргаю, открывая глаза и встречаясь с её взглядом, но она не останавливается: — Честно говоря, я ожидала неконтролируемых слёз или чего-то такого.

Я фыркаю. Если кто и знает ритуал моих срывов, так это она. Обычно всё заканчивается слезами, моим исчезновением на время и потом медленным выкарабкиванием из ямы. Но на этот раз?

— Какой смысл? — наконец говорю я. — Это же ничего не меняет. Я просто в ярости от того, что потратила на него годы своей жизни.

Если бы мы говорили о стадиях горя, я бы сказала, что перескочила отрицание и злость и сразу нырнула в безнадёжность. Сложно отрицать то, что разворачивается прямо у тебя перед глазами, как плохая мыльная опера, где каждая ложь и предательство разложены по полочкам так мастерски, будто их писал штат сценаристов, стремящихся сделать всё как можно больнее.

Бри слегка наклоняет голову, взгляд уходит в сторону, брови сдвигаются, между ними появляется морщинка — видно, что она задумалась.

— Я бы не сказала, что зря, — произносит она. — Любовь никогда не бывает напрасной, Джулс. Просто… иногда мы дарим её не тому человеку.

Она делает паузу, давая мне время на осмысление. Потом пожимает плечами, и в её глазах вспыхивает озорной огонёк: — Но, между прочим, к чёрту этого парня.

И тут меня прорывает. Я смеюсь. По-настоящему, без фильтра, смехом, который застрял во мне слишком давно.

— Боже, вот за что я тебя люблю.

У неё талант быть терапевтом в одну секунду и человеком с вилами в руках — в другую. Сердце и огонь в равной мере, всё в одной невероятно крутой женщине.

Когда я, наконец, добираюсь до гостевой спальни, уже далеко за полночь. Я падаю на матрас и смотрю в потолок, на который лунный свет отбрасывает серебряные тени.

Первые приходят воспоминания, которые я хотела бы удержать навсегда. Как его рука ложилась в мою, когда мы гуляли по центру в ленивые воскресные вечера. Как он однажды устроил мне сюрприз — уикенд в домике в лесу. Мы провели его в тумане смеха, говорили обо всём и ни о чём, о нашем будущем, о мечтах. Я тогда и не подозревала, что всё это — ложь.

Потом начинают просачиваться болезненные воспоминания, одно за другим, каждое режет глубже предыдущего. Они крутятся, рвут изнутри, пока слёзы, которые я сдерживала, не прорываются. Я плачу, пока не начинаю задыхаться, пока мои рыдания не становятся всё слабее. В груди пусто. В руках пусто. В сердце пусто. Пустота.

Усталость накрывает, опуская меня всё глубже, пока не остаётся ничего, кроме той онемелости, что приходит после хорошего, долгого плача. Сон не приходит легко, но постепенно подбирается — медленный, неизбежный. Я позволяю себе скользнуть в то странное промежуточное состояние, где мир кажется далеко и ничто не может причинить боль. Хоть ненадолго.