Когда дует правильный ветер

Глава тридцать девятая

Джульетта

Бри и я только успели утонуть на диване, с бокалами вина в руках, когда громкий стук в дверь прервал наш уют.

— Кто бы это мог быть? — спрашивает Бри, нахмурив брови и ставя бокал на журнальный столик.

Я пожимаю плечами, но сердце бьётся чуть быстрее. — Понятия не имею.

Поднимаюсь с дивана и иду к двери, не зная, чего ожидать. Когда открываю, передо мной стоит угрюмый курьер с моим багажем.

— Это ваше? — сухо спрашивает он.

Облегчение накрывает меня, когда я узнаю потрёпанную сумку. — Да! Спасибо вам огромное, — говорю я, спеша забрать её у него. — Всего-то десять дней, — бормочу себе под нос, закатывая глаза, а курьер даже не реагирует и уходит к своему грузовику.

Бри подходит ближе, с лукавой ухмылкой на лице. — Ну вот, наконец-то ты воссоединилась со своими сокровищами. Трогательный момент, правда.

Я смеюсь, легонько толкнув её локтем, и мы возвращаемся в гостиную.

— Будешь распаковывать сейчас, проверять, всё ли на месте? — спрашивает она, мельком глянув на телефон. Её пальцы сжимаются сильнее, между бровей появляется тонкая морщинка.

Я не успеваю ответить, как она раздражённо выдыхает:

— Чёрт, мне надо проверить Д... — Она резко обрывает себя, и на её лице что-то мелькает — слишком быстро, чтобы я успела уловить. — Эм, просто нужно забежать домой к Диллону, пока он не ушёл на работу.

Слова звучат обычно, но подача — нет. Что с ней?

Я не люблю давить. Бри рассказывает, когда готова. Это всегда было нашим негласным правилом. Но сейчас она избегает моего взгляда и нервно ёрзает, что на неё совсем не похоже.

Диллон сегодня работает. Она так сказала. Так почему звучит так, будто она что-то скрывает?

— Без проблем… — тяну я, внимательно наблюдая за ней.

Если бы что-то было серьёзно, она бы сказала. Правда?

Я колеблюсь всего мгновение, разрываясь между тем, чтобы отпустить ситуацию и тем, что подсказывает внутреннее чувство: что-то не так.

— Бри, — я смягчаю голос, надеясь, что она не закроется. — Что происходит?

— Ничего не происходит, — отвечает она слишком быстро, чуть выше обычного тоном. По тому, как напрягаются её плечи, я понимаю: она определённо что-то скрывает. Я знаю её слишком давно, чтобы не распознать, когда она делает вид, будто всё в порядке.

Разумная часть меня говорит, что у всех свой темп, своё время, чтобы справляться с трудностями. Но я думала, что я — тот человек, перед которым ей не нужно притворяться.

— Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё, — тихо напоминаю я.

Она встречается со мной взглядом на секунду, потом отводит глаза. Привычный блеск в них померк. — Конечно. Просто кое-какие трудности.

Слишком размыто. Слишком. Я могла бы надавить, но чувствую — больше она не скажет. Что бы ни происходило, говорить об этом она пока не готова.

Я выдавливаю улыбку и киваю, хотя комок тревоги в животе не исчезает.

— Ладно, — говорю я, позволяя ей взять ту передышку, которую она явно хочет. Пока что.

Она хватает сумку с кухонной стойки и, уже выходя, оборачивается, быстро обнимая меня. — Ты ведь справишься, да? — спрашивает она, в голосе мягкость и настоящая забота.

— Да, всё будет нормально.

— Хорошо. Позвони, если что.

С этими словами она уходит, а я закрываю за ней дверь и выдыхаю. Чемодан стоит посреди прихожей, словно упрёк, напоминание о том, чего я избегала. Пора, наверное, всё-таки распаковаться.

Я тащу чемодан в спальню и кладу его на кровать. Глухой звук отзывается в тишине комнаты. Внутри — не только одежда и обувь. Там всё, от чего я бежала. Мой эмоциональный багаж — буквально и фигурально. Я усмехаюсь, горько, почти беззвучно.

Чёрт. Кажется, я действительно схожу с ума.

Я дёргаю молнию слишком резко, и она наконец поддаётся. Изнутри вырывается запах моря и дождя — я замираю. Это ощущение — как лёгкий рывок назад, в место, которое кажется и бесконечно далёким, и до боли близким.

Руки дрожат, пока я вытаскиваю вещи. И вдруг нащупываю что-то спрятанное под ними.

Я останавливаюсь. Пальцы касаются потёртой кожаной сумочки. Она небольшая, но плотная, тёплого тёмно-коричневого цвета, с заломами, говорящими о прожитых годах. Желудок сжимается. Я её не узнаю.

Моя рука застывает в воздухе. Будто ждёт. Я делаю вдох, который застревает в горле, и открываю клапан.

Внутри что-то твёрдое. Пальцы обхватывают холодный металл — и я вытаскиваю компас. Латунный, старый, потускневший от времени и прикосновений. Рядом — конверт. На нём моё имя. Почерк… его.

Всё, от чего я бежала, аккуратно уложено внутри. Как будто мой мир ещё не перевернулся вверх дном. Я пытаюсь успокоить бешеный ритм сердца, но бесполезно. Провожу пальцем под печатью, бумага на миг сопротивляется, а потом с тихим шорохом рвётся.

Когда письмо разворачивается в моих руках, мысли летят слишком быстро, сталкиваясь друг с другом, как волны. И среди тысячи вопросов есть только один, по-настоящему важный:

Хочу ли я знать правду?

Джульетта,

Если ты читаешь это, значит, ты ушла.

Боже, мне так жаль. Прости, что всё зашло так далеко. Ты — весь мой мир, и я ненавижу, что мне понадобилось потерять тебя, чтобы наконец сказать это.

Правда в том, что я боялся. Боялся потерять тебя, когда ты увидишь весь этот бардак. После смерти отца я начал слишком крепко держаться за всё, что мне дорого. Особенно — за людей, которых я люблю.

Мне казалось, что если я запру своё прошлое, то смогу защитить тебя от худших сторон себя. Но в итоге я лишь держал тебя на расстоянии. Ты заслуживала большего.

В сумке — компас, который принадлежал моему прадеду. Его передавали от одного упрямого мужчины другому. Он говорил, что компас нужен не для того, чтобы находить места, а чтобы находить дорогу, когда чувствуешь себя потерянным.

Я надеюсь, он поможет тебе именно в этом. Ты заставила меня захотеть стать лучше — просто тем, что ты есть.

Я люблю тебя. И должен был говорить это намного раньше, каждый божий день, всеми возможными способами. Ты стоишь каждого риска, и если позволишь, я проведу остаток жизни, доказывая, что могу быть тем человеком, который тебе нужен.

Больше никаких оправданий.

Я люблю тебя, Джульетта.

Всегда буду.

— Нокс

Из груди вырывается всхлип. Я была так поглощена своей болью, так напугана тем, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, что не видела дальше собственного страха. Но это письмо… оно словно окно в его сердце. А я просто ушла. Оставила его.

Боже… он подумает, что мне было всё равно. Что я даже не пыталась. Это письмо пролежало в моём чемодане почти две недели — и он не знает. Он подумает, что я просто сдалась. Что даже не задумалась.

Моя рука дрожит, когда я беру компас, кончиками пальцев проводя по его гладкой поверхности. Сделав медленный вдох, я раскрываю крышку. Стекло треснуто, тонкие трещины расходятся по нему паутиной, но стрелка всё равно колышется, неизменно находя север. Дыхание перехватывает, когда я замечаю слова, выгравированные на внутренней стороне корпуса.

Вернись ко мне.

Три слова. Простые слова, за которыми — целая жизнь невысказанного. Целая история, которую я не дала ему закончить.

В голове вспыхивают воспоминания обо всех тихих моментах, когда слова были лишними. О том, как он держал меня, как мы понимали друг друга без единого звука. Как я могла в нём сомневаться? Как могла уйти, так ослеплённая собственными страхами, даже не увидев его по-настоящему? Даже не поняв, через что он проходил?

Что это говорит обо мне?

Мне нужно ему позвонить. Объяснить. Извиниться. Дать понять, что я никогда не хотела его оттолкнуть.

Палец зависает над его именем на экране телефона.

Нет. Это неправильно.

Сказать «Я люблю тебя» по телефону — недостаточно. Он заслуживает большего, чем короткое, отчаянное признание через экран.

Он заслуживает услышать это от меня. Вживую.

Я всегда бегу. Когда чувства становятся слишком сильными, слишком громкими, слишком запутанными — моё первое желание — поставить между собой и ними расстояние.

Я бежала, когда узнала о мамином диагнозе. Бежала, когда застала Джеймса на измене. И когда узнала о жене Нокса… я тоже убежала.

Но куда меня это привело?

Никуда.

Бегство не спасло маму. Не заставило Джеймса перестать быть лжецом. А побег от Нокса… был ошибкой. Ошибкой, которую я должна исправить.

Не давая себе времени передумать, я начинаю действовать. Одежда летит обратно в чемодан, руки движутся лихорадочно, будто я наблюдаю за собой со стороны. Ещё пару недель назад я сбегала из Шотландии, отчаянно пытаясь вырваться. А теперь — тороплюсь обратно.

Я прячу компас и письмо обратно в кожаный мешочек и аккуратно убираю его в сумку. Не могу рисковать потерять их снова.

Сердце бешено колотится, пока я тащу чемодан к входной двери, колёса гремят по деревянному полу. В голове — сплошной хаос, мысли мечутся во все стороны. Я не до конца понимаю, что делаю, но знаю одно:

Это единственное, что я могу сделать.

Мне нужно сесть на самолёт.