Непокорный наследник

ГЛАВА 17

ФЭЛЛОН

Все так странно. Я почти не спала, прокручивая в голове поцелуй и признание Као в любви снова и снова. Это кажется нереальным, будто я скользнула в какой-то сон, чтобы сбежать от своей разрушительной реальности.

А это утро... Вид пресса Као во всей его твердой и чертовски горячей красе заставил меня слишком остро ощущать его присутствие.

Помогать ему застегивать рубашку — это был новый опыт. Да уж, излишне говорить, что было суперсложно сосредоточиться на деле и не поддаться желанию провести ладонями по всей его груди.

Мягкая улыбка играет на моих губах, когда мысли о Као кружат в голове. Я чувствую себя взбудораженной... и неловкой. Наша дружба до аварии кажется далеким воспоминанием. Раньше нам было комфортно друг с другом, и да, притяжение было, но оно ни в какое сравнение не идет с тем, что я почувствовала, помогая ему одеться.

Может, это потому, что я чуть не потеряла его?

Улыбка гаснет, когда новая тревога начинает точить мое сердце. Я хочу быть с Као... отчаянно хочу, но шрамы.

Мое сердце разрывается надвое. Если бы Као остался со шрамами после аварии, мне было бы все равно. Я бы все так же любила и хотела его. Но мне трудно поверить, что Као может чувствовать то же самое по отношению ко мне.

Ух, какая же это борьба.

— Ты готова? — спрашивает Мила, вырывая меня из раздумий.

— Да. — Я замираю, когда вижу, как Ноа вбегает в комнату Као. — Дай мне секунду.

Я иду по коридору, толкаю дверь и вижу, как Ноа дает Као лекарство.

— Все в порядке?

Ноа бросает на меня взгляд.

— Да, просто мигрень.

Обеспокоенная, я подхожу ближе.

— Я могу чем-то помочь? Холодный компресс?

— Конечно, — отвечает Ноа.

Мой встревоженный взгляд скользит по Као: он сидит, обхватив голову руками. Я иду в его ванную и смачиваю полотенце холодной водой. Возвращаясь к нему, я говорю:

— Ложись.

Он осторожно двигается, и как только он ложится, я кладу ткань ему на лоб. Снимаю с него туфли, а затем присаживаюсь рядом на кровать.

— Можно я кое-что попробую?

— Да, — шепчет он, черты его лица искажены острой болью.

Наклонившись над Као, я прижимаю пальцы к его вискам и начинаю растирать их медленными круговыми движениями.

Спустя минуту или две Као бормочет:

— Это помогает.

Я смотрю на Ноа.

— Можешь принести мне миску со льдом?

Ноа кивает и выходит из комнаты.

— По шкале от одного до десяти, насколько все плохо? — спрашиваю я.

— Было девять, сейчас семь.

— Хорошо, — шепчу я. — Надеюсь, станет еще лучше.

Когда Ноа возвращается, я прошу его добавить воды. Он приносит воду из ванной, и когда ставит миску, я снимаю полотенце и вымачиваю его в ледяной воде.

— Оставайся и отдыхай, — говорит Ноа Као. — Я позже разберу с тобой учебный материал.

— Спасибо, — голос Као звучит натянуто.

Мила заглядывает в комнату: — Все хорошо?

— Да, у Као мигрень. Я останусь с ним. Запишешь для меня лекции?

— Конечно. — Ее обеспокоенный взгляд задерживается на Као. — Поправляйся скорее.

Когда они уходят, я говорю:

— Сможешь встать? Я хочу переодеть тебя в домашнее. Может, если ты немного поспишь, тебе станет легче.

Као слезает с кровати, и я быстро снимаю с него свитер. Спешно расстегиваю пуговицы и стаскиваю рубашку, затем бегу к шкафу. Хватаю футболку и спортивные штаны.

Возвращаясь к нему, я почти не смотрю на его тело, помогая снять брюки. Когда он уже одет в удобное, я говорю:

— Ложись обратно. — Я выжимаю полотенце и аккуратно прикладываю к его лбу. — Скажи, если слишком холодно.

— Ощущения отличные, — бормочет он. Уголок его рта слегка приподнимается. — Никогда не думал, что в первый раз ты разденешь меня при таких обстоятельствах.

Я невольно смеюсь и, желая поднять ему настроение, поддразниваю:

— Я даже рассмотреть ничего не успела. Чувствую себя обманутой. Придется повторить, когда тебе станет лучше.

Као смеется, но тут же затихает, вспышка боли снова искажает его лицо. Я прополаскиваю полотенце и оставляю его на лбу, чтобы продолжить массаж висков.

Через пару минут Као говорит: — Я еще не капал капли. Поможешь мне?

— Конечно. — Я смотрю на три флакона у кровати. — Есть определенный порядок?

— Нет.

Взяв первый флакон, я открываю его и наклоняюсь над Као. Нервничая, шепчу:

— Скажи, если я что-то сделаю не так.

Я капаю лекарство в его глаза и наблюдаю, как он моргает. Снова сажусь и ставлю флакон на место.

— Как долго тебе нужно ими пользоваться?

— Врач не сказал. Все зависит от заживления, но, вероятно, год или дольше.

— Значит, мне придется к этому привыкнуть, — шучу я, и это заставляет Као снова улыбнуться.

Я закапываю остальные два лекарства, выдерживая паузу в пару минут, как учил Ноа. Когда я заканчиваю, спрашиваю:

— Как ты себя чувствуешь?

— Если скажу «плохо», ты останешься? — спрашивает Као, заставляя меня усмехнуться.

— Я уже опоздала на пары, так что мне некуда спешить. — Я кошусь на его шкаф. — Я могла бы как раз разобрать твои вещи.

— Звучит как отличная идея, — смеется Као. — Тогда я смогу сводить тебя на ужин позже.

Я мгновенно замираю, чувствуя шок. Мое молчание заставляет Као добавить:

— Если еще слишком рано, мы можем подождать.

Я качаю головой, а затем заикаюсь:

— Ты... ты приглашаешь меня на свидание?

— Да. И учитывая, что первая попытка была таким эпическим провалом, мне нужно серьезно загладить вину.

Я все еще чувствую отголоски разбитого сердца, но надежда быть с Као растет с каждой секундой, и от этого я становлюсь слишком эмоциональной. Мы были так счастливы вместе. А теперь Као борется за зрение, а у меня эти ужасные шрамы.

— Фэллон? — шепчет Као. Его взгляд смягчается, он протягивает руку и берет меня за предплечье. — Ты в порядке?

Я качаю головой. — Это так несправедливо, — шепчу я. — Я не могу... поверить в то, что с нами случилось.

— Все будет хорошо, — бормочет он и, сев, притягивает меня в свои объятия.

Я слышала эти слова от всех и ни на секунду не верила. Но услышать их от Као — это было все, что мне действительно нужно.

КАО

Не желая отпускать Фэллон, я говорю: — Мы почти не спали этой ночью. Хочешь вздремнуть со мной?

Она кивает, и я быстро сдвигаюсь на середину кровати.

— Только сниму обувь.

Когда она заканчивает, она сначала бросает полотенце обратно в воду, а я говорю:

— Можешь больше не прикладывать. Мигрень начинает отступать.

— Хорошо.

Фэллон скользит в постель рядом со мной, и я раскрываю правую руку, чтобы она могла лечь на мое плечо. Когда она прижимается ко мне, я кладу левую руку ей на голову и прижимаю к себе.

Она на мгновение напрягается, и я, зная причину, шепчу:

— Не беспокойся о шрамах. Они меня совсем не смущают.

Спустя пару секунд Фэллон шепчет: — Я не могу о них не думать. Они уродливы.

Повернувшись на бок, чтобы оказаться лицом к ней, я крепко прижимаю ее к груди.

— Для меня ты все так же прекраснее всех на свете.

Фэллон прижимается еще теснее, пряча лицо у меня на груди.

Чувствуя, что она должна понять, как много значит для меня, я признаюсь:

— Я так и не успел сказать тебе это... и если это испытание чему-то меня и научило, так это тому, что завтрашний день не гарантирован. — Я немного отстраняюсь, и пока мои глаза пытаются сфокусироваться на ее лице, я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы зрение вернулось прямо сейчас — чтобы увидеть каждую деталь ее лица и цвет ее глаз.

Отодвинув собственные трудности на задний план, я продолжаю:

— Ты самый важный человек в моей жизни, Фэллон. Ты мое начало и мой конец. Вот почему я так сорвался, когда узнал, что ты пострадала. Если бы с тобой что-то случилось из-за меня, я бы не выжил.

— Но это была не твоя вина. Водитель грузовика уснул и врезался в нас, — напоминает она.

— И все же, мой долг — защищать тебя, и я чувствую, что подвел тебя.

— Нет, — шепчет она, и в ее голосе дрожат слезы.

Мы уходим от темы, а мне нужно донести главное.

— Неважно, как ты выглядишь или что случится в будущем, я люблю тебя и всегда буду любить. Я больше никогда тебя не подведу. Обещаю.

Я слышу, как у нее перехватывает дыхание, а затем она спрашивает:

— Ты жалеешь ме...

Прежде чем она успевает закончить, слова буквально вырываются из меня:

— Нет! — Я беру ее за подбородок и приподнимаю ее лицо, пока не чувствую ее дыхание на своей челюсти. — Я абсолютно ненавижу тот факт, что тебе было больно. — Я качаю головой. — Я слишком уважаю тебя, чтобы жалеть, Фэллон.

Ее пальцы обхватывают мое запястье. — Спасибо, Као. Мне нужно было это услышать.

То, что Фэллон в моей постели, и я чувствую ее дыхание на своем лице, заставляет напряжение внутри меня нарастать. Больше всего на свете я хочу поцеловать ее прямо сейчас. Вчера это случилось внезапно и было так эмоционально, что я не успел насладиться моментом.

Я придвигаюсь чуть ближе и шепчу: — Можно я тебя поцелую?

Проходит напряженная секунда, прежде чем она кивает.

— Да.

Получив разрешение, я фокусируюсь на ее дыхании, согревающем мое лицо, пока для меня не остается ничего, кроме нее. Медленно наклонившись, я касаюсь ее губ своими. Отстраняюсь на миг, вдыхая ее участившийся выдох. Мои глаза закрываются, когда я снова накрываю ее рот своим. Всем телом я наваливаюсь на Фэллон, пока она не оказывается на спине. Я наклоняю голову и, вдыхая ее опьяняющий аромат, начинаю двигать губами.

Черт, как же трудно сохранять медленный темп.

Мой язык касается ее нижней губы, умоляя впустить, и в тот момент, когда она открывается и я чувствую ее вкус, мой самоконтроль испаряется. Поцелуй становится глубже, наши языки исследуют друг друга. Тихий стон срывается с губ Фэллон, лишая меня рассудка, и желание обладать ею целиком захлестывает меня.

Мои зубы слегка прихватывают ее нижнюю губу, прежде чем язык снова погружается в тепло ее рта. Кажется, наши губы плавятся друг в друге, и я не могу насытиться ее вкусом.

Я всегда знал, что поцелуй с Фэллон изменит мой мир, но не представлял, насколько. Она стала моим каждым вдохом, и я знаю, что не проживу без нее ни минуты. Даже если зрение никогда не вернется полностью, я не смогу ее отпустить.

Моя ладонь скользит по ее щеке в волосы, и желая показать ей, что я люблю каждый дюйм ее тела, даже шрамы, я разрываю поцелуй и начинаю осыпать ее щеку легкими, как перышко, поцелуями.