Непокорный наследник

ГЛАВА 5

ФЭЛЛОН

Ноа ворвался в мою палату с разъяренным выражением лица.

— Ты можешь поговорить с Као?

Я все еще не оправилась от его реакции на мои раны, я даже не начала осознавать случившееся. Каким-то образом мне удается отбросить одеяло.

— Что-то случилось? — спрашиваю я, и мой голос хрипит от невыносимой душевной боли.

Ноа в отчаянии запускает руку в волосы.

— Он совсем слетел с катушек. Отказывается от трансплантации.

— Что? — ахаю я. Я сползаю с кровати и, задвинув собственную боль на задний план, выбегаю из комнаты. Все мысли мгновенно переключаются на Као. — Это безумие!

— Вот именно. Он даже дядю Маркуса не слушает. Я подумал, может, хоть до тебя он дойдет.

Мы спешим к его палате. Подойдя к двери, я слышу крик Као:

— Я все решил!

— Я не позволю тебе так поступать с собой! — орет мистер Рид в тот момент, когда я переступаю порог. — Ты пойдешь на операцию!

— Папа, — кричит в ответ Као, — замяли тему!

Мистер Рид тяжело дышит, его лицо разрывается между гневом и отчаянием.

Као же выглядит по-настоящему пугающе. Я никогда раньше не видела у него такого выражения лица, и от этого по спине пробегает дрожь.

Я с трудом сглатываю, прежде чем подойти ближе.

— Као?

Его голова резко поворачивается в мою сторону. На мгновение боль мелькает в его чертах, но затем снова возвращается маска из гранита.

— Что ты здесь делаешь? — рычит он.

— Это я ее позвал, — признается Ноа. — Кто-то же должен вправить мозги твоему упрямому заду.

— Да может вы все просто оставите меня, блять, в покое?! — рявкает Као.

Я вздрагиваю от волны ярости, исходящей от него. Сердце начинает бешено колотиться.

— Ты можешь хоть на минуту перестать устраивать эту гребаную истерику? — кричит на него Ноа. — Черт возьми, ты невыносим!

Я ахаю, когда Као резко встает с края кровати. Его движения полны ярости, но мое сердце разрывается надвое, когда я вижу, как он вытягивает руки перед собой, пытаясь нащупать дорогу.

Я не могу пошевелить ни мускулом, пока Као идет прямо на меня. Его рука натыкается на мое плечо, и он замирает.

Я пытаюсь обнять его, но он закрывает глаза и низким, шипящим голосом произносит:

— С дороги.

Игнорируя его слова, я делаю шаг вперед и обхватываю его за талию. Прижавшись левой щекой к его груди, я шепчу:

— Не уйду. Ты бы сделал то же самое для меня. Позволь мне помочь.

Его руки ложатся мне на плечи, и он замирает. Я чувствую его дыхание на своих волосах, но затем он отталкивает меня. Издав горький смешок, он произносит:

— Ты изуродована. — Он качает головой и, отодвинув меня в сторону, отпускает. — Ничто этого не изменит. — Еще один горький смешок режет мне слух.

— Као! — рявкает мистер Рид.

— Что за хрень? — рычит Ноа.

Раздавленная, я могу только смотреть на него. Тот факт, что я вызываю у него отвращение, вырывает мое израненное сердце из груди.

В пустоте, оставшейся под ребрами, рождается незнакомое чувство. Я всегда могла обнять и коснуться Као. Когда угодно. Он был моим человеком. Моей любовью. Не иметь возможности утешить его — это пытка. Но знать, что он чувствует к тебе омерзение... это как если бы между нами разверзлась бездонная пропасть.

Все, что я знала о Као Риде, стирается из памяти, пока я не понимаю, что смотрю на незнакомца.

Как я могла так в нем ошибаться? Я думала, он добрый, верный и сильный.

Я ошибалась.

Этот незнакомец жесток. Моему Као было бы плевать на шрамы. Он бы сказал, что они не имеют значения.

Мучительно вдохнув, я закрываю глаза, разворачиваюсь и выхожу из палаты.

— Фэллон, — зовет меня мистер Рид.

Я останавливаюсь в коридоре. Мне трудно смотреть в его голубые глаза.

— Мне так жаль, — извиняется он за поведение сына.

Мне стоит огромных усилий сдержать слезы, и я заставляю себя улыбнуться, приветствуя резкую боль в щеке.

— Не волнуйтесь. Као сейчас тяжело.

Мистер Рид сжимает мою руку.

— И он упрям. Пожалуйста, дай ему время.

Я киваю, не меняя выражения лица.

— Конечно.

— Спасибо.

Я смотрю, как мистер Рид возвращается в палату, и, чувствуя себя лишь тенью прежней женщины, в оцепенении иду к себе. Оказавшись внутри, я закрываю дверь, и разрушительное отчаяние наконец накрывает меня с головой. Я хватаю ртом воздух, сжимая рубашку в районе сердца.

О Боже. Сделай так, чтобы это прекратилось. Это слишком больно.

Всхлип разрывает горло, шею сводит судорогой.

Кажется, будто Као погиб в той аварии. Мы не выжили.

Дверь за моей спиной распахивается, и я едва не падаю. Входит Джейс. Увидев меня, он тут же бросается вперед. Он обнимает меня, и я вцепляюсь в кузена, отчаянно желая, чтобы он прогнал эту боль.

— Я здесь, — шепчет он, поглаживая меня по спине. — Все будет хорошо.

Я качаю головой и отстраняюсь. Тыльной стороной ладони вытираю слезы с левой щеки.

— Не будет. Он ненавидит меня. Ему... ему противны мои шрамы.

— Что за бред? — Брови Джейса гневно сходятся на переносице. — Кто это сказал?

От одного воспоминания о словах Као мое лицо снова искажается гримасой боли.

— Као. — Я снова прижимаюсь к Джейсу. — Он меня ненавидит.

— Ш-ш-ш. — Джейс крепче прижимает меня к себе. — Као в шоке. Уверен, он не это имел в виду.

Слова Джейса не приносят облегчения. Для Као все оказалось слишком просто. В один миг он хотел отношений со мной, а в следующий — я для него никто?

Этот вопрос только усиливает сердечную боль, и мне кажется, что я больше никогда не стану прежней.

КАО

Папа и Ноа в бешенстве. Собственно, это еще мягко сказано. Но мне плевать. Я не могу смотреть в лицо тому, что я сделал с Фэллон, а они не поймут, даже если я попытаюсь объяснить.

Мои чувства мечутся между яростью и виной, и то и другое одинаково парализует. Кажется, будто я на войне с самим собой.

Я хочу обнять Фэллон и пообещать ей, что все будет хорошо, но как я могу? Ничто больше не будет хорошо. Ничто не изменит того факта, что я чуть не убил ее. Ей будет лучше держаться от меня подальше, и если ради этого мне нужно быть подонком, то так тому и быть. Я лучше потеряю ее любовь и уважение, чем буду смотреть в глаза миру, в котором ее нет из-за меня.

От одной мысли о порезах на ее лице и шее, об операции, которую ей предстоит перенести, моя душа кажется тяжелой, как свинец, под весом раскаяния.

Я хотел бы вернуться назад и все изменить. Я бы никогда не пригласил Фэллон на ужин. Я бы отказался от своей мечты быть с ней. Что угодно, лишь бы она была в безопасности.

Но уже поздно. Теперь нет ничего. Только гребаная тьма и пустота.

— Малыш? — слышу я голос мамы. Когда ее рука касается моей щеки, это делает только хуже. Мама растила меня джентльменом. Учила всегда защищать женщин. Я не смог защитить самую важную.

Слышу шорох ткани.

— Я принесла тебе кое-какие вещи. — Она кладет что-то мне в руку. — Это iPad. Я настроила его: если ты коснешься экрана, он скажет тебе, где ты находишься. — Мама водит моей рукой по экрану.

«Музыка. Нажмите дважды, чтобы открыть», — раздается голос.

Вы, должно быть, издеваетесь. Я знаю, мама хочет как лучше, но это просто очередное напоминание о том, что я слеп как крот.

Несмотря на то, что мой мир катится к чертям, я заставляю себя улыбнуться и бормочу:

— Спасибо, мам.

— Запомни, крышка открывается влево. Так ты поймешь, что держишь его правильно.

Я киваю, затем слышу шелест бумаги.

— Я принесла тебе закуски и положила их в ящик, — объясняет мама. — Считай это поиском сокровищ. Там все твое любимое.

— Да? И ты даже не попытаешься подсунуть мне овощи? — поддразниваю я ее.

— Черт, надо было догадаться. Подсуну в следующий раз, — смеется мама.

Когда ее ладонь накрывает мою, я спрашиваю:

— А ты не собираешься тоже меня отчитывать?

— Нет. — Ее пальцы сжимают мои. — Сейчас я просто буду любить и поддерживать своего сына. С трансплантацией разберемся, когда тебе станет лучше.

В палате воцаряется тишина. Успокаивающее присутствие матери окутывает меня, как защитный плащ.

— Я причинил Фэллон боль, — шепчу я.

— Это был несчастный случай, — мягко отвечает мама.

— Я мог убить ее.

— Малыш, — вздыхает мама. — Это не твоя вина.

— Я должен был защитить ее, — спорю я.

— Ты и защитил. — Мама поглаживает меня по предплечью. Когда я качаю головой, она продолжает: — Ты принял на себя основной удар грузовика, чтобы спасти Фэллон.

— Недостаточно спас, — ворчу я. — У нее шрамы.

— Ее родители нашли лучшего хирурга. Уверена, он уберет все шрамы.

От мысли о том, что Фэллон идет на операцию, остатки моего сердца съеживаются. Я не выношу мысли о том, что ей придется терпеть новую боль. Я просто качаю головой, не желая больше говорить о Фэллон. Это слишком тяжело.

Боже, зачем я позвал ее на ужин? Почему это случилось?

Я закрываю глаза, прячась от безнадежности. Мама вздыхает, я чувствую, как она подбирает слова.

— Все нормально, мам, — говорю я, чтобы успокоить ее. — Мне просто нужно время.

Я не знаю, сколько сейчас времени, пока моргаю в темную пустоту. Слышу дыхание Ноа — он уснул на диване в моей палате.

Я судорожно вдыхаю. Этот ад убивает меня. Все, что я могу — это просто гребано лежать здесь, пока чувствую, как угасаю. Я ничего не могу изменить. Я не могу пойти к Фэллон. Я не вижу.

Я, блять... не могу.

Сев на кровати, я в ярости отбрасываю одеяло. Спускаю ноги на пол и крепко сжимаю матрас.

Я ранил Фэллон. У нее шрамы из-за меня.

Я ненавижу себя.

Яростный рык рождается в груди, и я встаю с кровати. Кажется, я схожу с ума. Вина бьет по сердцу, которое и так кажется куском дерьма.

Эта вечная тьма делает все только хуже. Не на что отвлечься. Только бесконечная ночь и постоянное напоминание о том, что я сделал.

Я не смогу быть с Фэллон. Не смогу закончить учебу. Как будто кто-то нажал кнопку «удалить» на моей жизни.

Что мне делать? Черт. Зачем вообще жить?

Гнев, разочарование и вина кружатся во мне, не давая ни секунды передышки.

Я начинаю спотыкаться в сторону двери — или туда, где она должна быть. С каждым шагом пульс ускоряется. Я теперь бесполезен.

Слышу свое прерывистое дыхание. Кожу покалывает. Я выставляю руки вперед, но они нащупывают лишь воздух, пока я не врезаюсь во что-то твердое. Похоже на стену. Веду по ней руками, пока не добираюсь до двери.

Мне нужно выбраться отсюда. Я теряю рассудок.

Мне удается открыть дверь. Прижимаясь к стене, я выхожу в коридор. Тьма вокруг бесконечна. Она лишает меня независимости и делает... слепым.

Давление в груди растет, я дышу все чаще, но воздух как будто не доходит до легких. Прижавшись спиной к стене, я пытаюсь оглядеться по сторонам — по привычке.

Удар осознания повторяется. Давление нарастает.

Я запускаю пальцы в волосы, сжимая их в кулаки, и пытаюсь дышать еще чаще. Я парализован. Потерян. Мертв.

Я один в темноте. Совсем один.

Тело содрогается, подступают слезы, и я закрываю лицо руками.

— Као? — слышу я голос Ноа.

Все становится настолько невыносимым, что я мгновенно поворачиваюсь на звук и тянусь к нему. Ноа берет меня за руку и заводит обратно в палату. Слышу, как закрывается дверь, а затем его руки крепко обхватывают меня. Я вцепляюсь в Ноа, зная, что без него я просто исчезну.

Болезненный вздох вырывается из груди. Я качаю головой, не в силах принять, что моя жизнь закончилась. Мне всего двадцать три. Это не может быть концом. Это не может быть моим будущим. Это не все, что осталось от моей жизни.

— Мы все исправим, — шепчет Ноа.

Я снова качаю головой.

— У нее шрамы, — шепчу я. — А я слепой.

Я крепче вцепляюсь в Ноа, пока вина и отчаяние снова рвут меня на части.

— Решаем проблемы по очереди. Соглашайся на операцию. Давай вернем тебе зрение, — пытается убедить меня Ноа.

— Не сейчас, — цежу я, не в силах с этим справиться. — У меня нет сил спорить с тобой.

Руки Ноа становятся стальными оковами, удерживающими меня на ногах.

— Ладно, — шепчет он. — Я с тобой. Мы пройдем через это.

Никакие слова не помогают унять страх и безнадежность. Я закрываю глаза. Все, кем я был, все, ради чего жил, — отнято.

Что-то внутри меня умирает. Я пытаюсь отстраниться, но Ноа держит крепко:

— Даже не вздумай отталкивать меня. Я не позволю. Ты мой гребаный брат, я вытерплю любое твое дерьмо, но я не дам тебе закрыться от меня.

Оцепенело я стою в его объятиях и шепчу:

— Ноа...

Кажется, я отключаюсь.

— Там... ничего нет.

Кажется, тьма поглощает меня.

— Просто ничего.