Переводчица для Босса (СИ)

Глава 42

Рядом — скамейка, покрашенная когда-то в жизнеутверждающий синий цвет, но теперь облезлая и грустная.

И табличка с криво висящей надписью: «платформа Дрыщенск».

Вечереет. Солнце клонится к горизонту, окрашивая всё в розовато-золотистые, идиллические тона, которые абсолютно не соответствуют внутреннему ужасу, творящемуся у меня в душе.

Вокруг ни души.

— Мой чемодан, — говорю я голосом, в котором нет ни капли жизни. — Он уехал. Там все мои вещи. Деньги. Документы. Телефон.

Мирон молча ощупывает карманы своих домашних штанов с енотами.

Вытаскивает смятый носовой платок и ключ от машины, которая осталась на вокзале в Москве.

На его лице происходит сложная химическая реакция из шока, отрицания и дикой ярости, которую он пытается сдержать.

— У меня тоже нет телефона и денег, — он произносит это с таким достоинством, будто констатирует факт отсутствия на Луне атмосферы, а не собственного кошелька, — Я… я выскочил за тобой. Так и не зашёл в квартиру. Сразу в машину, иначе не догнал бы тебя.

Мы молча смотрим друг на друга. Я — в лёгкой кофте и джинсах. Он — в домашнем одеянии, в тапочках на босу ногу.

Наш единственный багаж — кот, пёс, история с корейским контрактом и дурное настроение.

Меня тоже бесит ситуация, из-за которой я лишилась своих вещей и телефона, по всей видимости, навсегда.

Он обводит взглядом бескрайнее поле, уходящую вдаль колею, одинокое деревце на горизонте и платформу с той самой скамейкой.

Над скамейкой висит старое проржавленное расписание движения пригородных поездов.

— Ну что ж, — разводит он руками, и еноты на его штанах растягивают свои мордочки в ухмылке. — Похоже, что мы приехали. В прямом и переносном смысле. Следующая электричка только утром.

Он выглядит немного растерянным.

И вот он, миллиардер Мирон Сухоруков, повелитель корпораций и владелец недвижимости в трёх столицах, стоит посреди русской глубинки в тапочках.

Ветер треплет его неприбранные волосы. Он выглядит озадаченным.

— И как же это вас угораздило, Мирон Максимович? — спрашиваю я, и голос срывается на смех. — Оказаться в Дрыщенске, а не в Монако!

Он хмурится, пытаясь сохранить остатки серьёзности.

— Я должен заметить, не выбирал место для незапланированной высадки, Каренина. Если бы не ваш кот…

— Кот? — теперь я по-настоящему злюсь, — вы сейчас серьёзно? Я не просила вас бегать за мной в тапочках и дурацких штанах! Если бы ваша собака была на поводке, то ничего бы не случилось! И вообще, что вы ко мне пристали! Вам не давали права преследовать меня! Это называется сталкинг!

Он смотрит на меня и, думая о чём-то другом, повторяет за мной:

— Сталкинг?

— Да! Недавно закон приняли! Это навязчивое преследование, вторжение в личную жизнь и нарушение частных границ человека. Я могу написать на вас заявление в полицию!

И вдруг его плечи начинают предательски трястись. Сухоруков беззастенчиво ржёт!

— Вы посмотрите на нас! — выдавливает он сквозь смех. — Мы выглядим как безумцы! Будто попали в дешёвую комедию.

Мы стоим посреди забытого Богом полустанка. Пёс и кот, позабыв былую вражду, смотрят на нас с немым вопросом.

А солнце садится, и от этого становится как-то совсем прохладно.

— Расписание, — хрипло произношу я, подходя к покосившемуся щиту. — Что, правда, следующая электричка… только завтра с утра.

Мирон молча посмотрел на свои часы. Швейцарский хронометр, который стоил, вероятно, как хорошая иномарка, блеснул своим полированным корпусом.

— Не переживайте, сейчас найдём скупку, продадим часы. У нас будут деньги, — сказал он с такой уверенностью, будто мы просто заблудились в московском метро, — Мои часы дорого стоят. Мы купим весь этот Дрыщенск, если понадобится. Найдём гостиницу, переночуем и завтра уедем. В этот раз я сниму вам отдельный номер.

Я покосилась на его тапочки. Пока словосочетание «отдельный номер» звучало как насмешка.

— Надо только понять, в какую сторону идти к этому «Дрыщенску».

Он стал вглядываться в обе стороны грунтовой дороги, пролегающей у полустанка.

В итоге мы выбрали идти вправо и не прогадали. Примерно минут через сорок на горизонте показался населённый пункт.

Со стороны нас можно было принять за бременских музыкантов без телеги, осла и попугая.

Зайдя в Дрыщенск, мы побрели по темнеющей улице в сторону, где, как предполагалось, должен был быть «центр» посёлка.

Центром оказалась площадь с одиноким фонарным столбом, вокруг которого уже гуляли местные коты, и несколько покосившихся домиков.

К этому часу всё было закрыто наглухо. Даже ларёк «Пиво-Воды» был зашторен.

И тут мы увидели вывеску. Кривую, ржавую, но гордую: «Отель Гранд Будапешт».

Здание, в котором ютился «Гранд Будапешт», было одноэтажным, и, судя по вывеске «Почта России» на двери, «отель» занимал заднюю половину почтового отделения.

Найдя вход, Мирон шагнул вперёд с видом человека, привыкшего решать вопросы.

За стойкой сидела женщина лет пятидесяти и грызла семечки, уставившись в маленький телевизор, где шла очередная мыльная опера.

Пахло котлетами, дешёвым освежителем и тоской.

Мирон шагнул вперёд с видом человека, привыкшего решать вопросы.

— Добрый вечер. У вас есть свободные номера?

Женщина медленно перевела на него взгляд, оценивающе скользнула по его домашним штанам и тапочкам, хрустнула семечкой.

— Деньги есть? — спросила она просто, — если нет — проваливайте.

— В этом-то и вопрос, — Мирон старался говорить вежливо, и это ему с трудом, но удавалось. — Нет ли поблизости скупки? Я готов продать часы.

Женщина фыркнула.

— Часы? У нас дядя Витя скупку держал, да в прошлом году запил.

— Понятно. А можно позвонить? Вам тут же переведут деньги.

— Только городской, — она кивнула в сторону древнего дискового аппарата, — минута пятьсот. Залог тысяча.

Мирон снял часы с запястья.

— Эти часы стоят несколько десятков тысяч долларов. Можно сказать, миллион. Я предлагаю их вам в залог.