Переводчица для Босса (СИ)

Глава 45

Мирон несёт в руках бутылку с самым дорогим в мире для него самогоном, оплаченным его трудом и достоинством.

Тьма вокруг кромешная, лишь тусклый свет из окна «Гранд-Будапешта» маячит впереди слабым пятном.

— И какой у нас план?

— План прост, — шепчет он мне, направляя в колючие кусты, — сейчас эта мадам выйдет, увидит самогон, обрадуется. Выпьет. Заснёт. Мы заберём ключ и просто проскользнём внутрь.

— А если не выйдет? — шепчу я в ответ, с ужасом осознавая, что новый карьерный путь привёл к тому, что я сижу в кустах с полуголым миллиардером и собираюсь нахаляву переночевать в провинциальной гостинице.

— Выйдет, — с непоколебимой уверенностью заявляет Сухоруков.

Он выкладывает на крыльцо отеля настоящее сокровище: сало, краюху хлеба и ту самую злополучную бутылку с мутным самогоном.

Вторую пока оставляет при себе.

— А это нам, что ли? Я сразу предупреждаю, я пить не буду! Больше никаких ночных откровений, Сухоруков! — я киваю на вторую бутылку, засматриваюсь на его красивое тело и, задумавшись, случайно выдаю продолжение: — И тем более никакого секса на пьяную голову!

Мирон укоризненно качает головой.

— Это запасная, на случай если одной не хватит…

Чувствую, как краснеют мои щёки, хорошо, что вокруг темно, и он этого не видит.

Чтобы отвлечься, теперь разглядываю нашу приманку.

Выглядит всё это как подношение древнему божеству, а не взятка администраторше.

Мне приходится сдерживать Гошу, который норовит вырваться и сожрать сало с хлебом.

Мирон метает мелкий камешек в оконное стекло.

Камешек, который должен изменить нашу судьбу, жалобно звякает о стекло. Мы затаиваем дыхание.

Мирон на всякий случай перехватывает своей здоровенной ладонью пасть Гоше, чтобы тот ненароком не гавкнул.

Проходит минута. Другая. Я уже начинаю замерзать, и чтобы согреться, прижимаю к себе кота покрепче. Пломбир начинает выражать своё крайнее недовольство тихими, но зловещими руладами.

И вот — о, чудо! — дверь скрипнула. На порог выходит та самая администраторша.

Она смотрит по сторонам, сладко потягивается, подняв руки вверх, ничего не замечает и уже хочет уйти, но тут её взгляд падает на наше скромное подношение, оказавшееся у её ног.

Она смотрит вокруг, потом наверх. Как-то неловко кивает, будто благодарит небеса. Крестится.

На её лице ни удивления, ни радости. Лишь лёгкая профессиональная деловитость, будто Господь каждый день посылает ей на порог еду и алкоголь за нелёгкую и скучную службу в «Гранд-Будапеште».

Она наклоняется, подбирает бутылку, осматривает её на просвет, встряхивает, откупоривает зубами пробку, залихватски выплёвывает её в сторону, делает большой глоток не морщась.

Слышно, как ходит её кадык.

Потом администраторша закусывает выпитое салом и хлебом и скрывается за дверью гостиницы.

Мы с Мироном довольно переглядываемся. Фаза первая плана сработала!

— Теперь ждём, — торжествующе шепчет он.

Мы ждём.

Через окно видим, как она устраивается за своим постом, ставит бутылку на стол, отрезает себе внушительный кусок сала, отламывает хлеба и… кто бы ожидал!

Нет, она не стала тут же набрасываться на самогон.

Как гурман, она медленно, с каким-то даже достоинством, не торопясь, жует сало.

При этом смотрит свой сериал и лишь изредка, как заправский дегустатор, отхлёбывает из горлышка самогон маленькими, аккуратными глотками.

Минут через пятнадцать Мирон начинает беспокоиться.

— Она что, не пьянеет? — шепчет он с ноткой лёгкой паники. — Она уже полбутылки выдула! У неё даже цвет лица не изменился!

В данном случае моё возмущение поведением администраторши совпадает с его эмоциями.

Меня дико раздражает то, что мы наблюдаем сосредоточенное, непрекращающееся хрумканье и безразличный взгляд, устремлённый на экран телевизора.

Бутылка почти пуста.

— Мирон Максимович, — тихо говорю я, — мне кажется, мы имеем дело с профессионалом. Судя по всему, она чемпион мира по поглощению самогона. Уверена, что если в неё влить бочку спирта, она даже глазом не моргнёт.

Он смотрит на эту картину и понимает, что его хитроумный план неприменим в центрально-чернозёмном районе Российской Федерации.

— Есть ещё женщины в русских селениях…

Но Сухоруков не сдаётся. Он с надеждой смотрит на вторую бутыль.

Ставит её на крыльцо, снова бросает камешек.

Голова администраторши на этот раз резко поворачивается на звук, она подскакивает к окну и с подозрением осматривает из гостиницы окрестности.

Не обнаружив ничего опасного, она снова выходит на крыльцо.

Ситуация повторяется один в один, только без закуски.

Она смотрит наверх, кивает и благодарит небеса за подаяние. Крестится.

Наклоняется, подбирает бутылку, осматривает её на просвет, встряхивает, откупоривает зубами пробку, залихватски выплёвывает её в сторону, делает большой глоток и возвращается обратно в отель.

— Кажется, что это всё бестолку, — грустным голосом сообщает Мирон еще минут через десять.

— Давайте всё-таки дождёмся конца, раз уж столько ждали.

Через некоторое время администраторша-титан заканчивает закусывать оставшимся салом, делает последний, победный глоток и с удовлетворением вытирает рот рукой.

Кажется, она сейчас встанет и пойдёт по улицам, играя на гармошке и горланя частушки.

— Ну трындец, — глухо произносит Мирон, — она добила вторую бутылку самогона. Надо признать, что она крепкий орешек. Скорее всего, ночевать придётся у бабушки Агафьи.

— Не самый худший вариант…

— Только если она не отправит нас ночевать в коровник.

— Ну, я уверена, что после вашей работы, Мирон Максимович, там чище, чем в «Гранд-Будапеште»!

Мирон скептически морщится, но видно, что моя похвала ему приятна.

Мы бредём обратно по тёмной улице, смирившись со своей судьбой.

Обратная дорога к дому бабушки Агафьи кажется короче, чем в первый раз.

Свет в её окне ещё горит, словно она знала, что мы вернёмся.

Мирон заносит руку, чтобы постучать в дверь, но старуха его опережает и появляется на пороге с тем же хитрым прищуром.

— Что, милок, опять работы ищешь? — подтрунивает она. — Али ночлег приспичил?

— Приспичил, бабушка Агафья, — голос Мирона похрипывает от того, что ему впервые за много лет приходится кого-то о чём-то просить, — мы бы хотели переночевать у вас. Мы тихие. Но… мне нечем заплатить.

Бабушка смотрит на его поникшую фигуру, на меня, на руки держащие кота, и на пасть Гоши, который смотрит на бабку жалостливыми глазами.

— Ладно, заходите, — вдруг смягчается она. — Места много. Только за зверьём своим присмотрите, а то корова Зорька у меня больно впечатлительная. А за оплату не обижай бабушку. Ты уже работой своей всё оплатил. Хотите в сенях на печке или в сарае на сене?

— В сарае, — выпаливаем мы, не сговариваясь.

Я знаю, что на печке будет жарко и тесно. Мирон, видимо, опасается того же.

Агафья пускает нас в сарай — просторный, пропахший сеном и сушёными травами.

Даёт одеяла и подушки по типу армейских.

— Самогон-то выпили?

— Выпили, но не мы.

— То-то и вижу, что трезвые. Мой самогон с одного стакана взрослого мужика с ног валит на раз.

— Ну, насчёт мужиков не знаю, а насчёт работницы вашей гостиницы скажу, что самогон в неё вошел как пара глотков воды.

Бабка молча с недоверием смотрит на Мирона, желает нам спокойной ночи и удаляется.

Пломбир и Гоша, показывая друг другу клыки, обнюхивают все уголки помещения. В конце концов каждый находит себе место и устраивается.

В углу сарая сложено мягкое сено, заменяющее кровать. Мы валимся на него без сил.

— Сейчас только… — шепчет Мирон, уже почти засыпая, — нам надо дежурить по очереди. Кот и собака… Они же сейчас устроят… апокалипсис…

— Хорошо, спите, пока я подежурю, а потом вас разбужу…

Но, если честно, сил приглядывать за питомцами у меня нет. Мы отключаемся почти мгновенно.

Утро приходит вместе с лучом солнца, пробивающимся сквозь щели в стенах, и довольным курлыканьем голубей на крыше.

Я открываю глаза. Первое, что я вижу, — это Мирон, спящий сидя, прислонившись к стене и закутавшись в своё одеяло.

Второе, что я вижу, заставляет меня замереть, боясь спугнуть мгновенье.

В ногах у нас, в самом центре солнечного луча, свернулись в один большой, мирный и пушистый клубок бывший агрессор Пломбир и бывший дурной увалень Гоша.

Кот вцепился лапами в собачий бок, словно в большую грелку, а Гоша, положив свою тяжёлую голову на кошачий хребет, сладко посапывает.

На их мордах — полнейшее, абсолютное перемирие и блаженство.

Я сладко потягиваюсь, собираясь спать дальше, но вдруг слышу крики:

— Пожар, пожар!

Я выглядываю в щель и вижу, что над отелем вздымаются клубы сизого дыма.

Мне кажется, что Сухоруков должен проснуться от шума, но он спит как убитый.

Тогда я энергично тычу Мирона в бок. Он просыпается, вскакивает с безумными глазами, вздохом, готовый к новому бою.

— Что случилось? Заказ на дрова? Опять навоз? Корейцы? Администраторша? — он хрипит.

— Нет! Пожар!

— Мы горим?! Дрыщенск?!

— Нет, «Будапешт»!