Переводчица для Босса (СИ)

Глава 7

Кто там?

Меня выдёргивает из объятий сна настойчивый, злой звонок в дверь. Сердце ёкает и куда-то проваливается. Мама!

Я уже совсем забыла, что она обещала приехать! В голове перечисляю, что у меня не так: потоп, мебель на столе и диване, Пломбирчик? Нет, с этим джентльменом всё в порядке.

Он атлетически изящно вытянул ногу и драит свои шары до блеска, будто собирается ими играть в бильярд.

Я подскакиваю, на ходу пытаясь придать своему лицу и пижаме вид «я только что проснулась, но у меня всё в жизни идеально».

Резко открываю дверь, готовясь к материнскому «Я же говорила!» без приветствий и объятий.

Но на пороге стоит не мама. Стоит бабушка, которая проживает этажом ниже.

Та самая, что всегда ходит в панамке с ромашками и пушистом вязаном жакетике, словно только что сошла с открытки под названием «Нежный одуванчик».

Её седые кудряшки обрамляют морщинистое, всегда умиротворённое личико.

Я уже собираюсь облегчённо выдохнуть и спросить, что привело её ко мне в столь поздний час, наверно, шалит давление, а у неё закончился корвалол.

Но упираюсь в её жёсткий взгляд. Это не глаза «божьего одуванчика».

Похоже, что это глаза голодной тигрицы, у которой только что отобрали её законный кусок добычи.

— Что уставилась?! — её голос, обычно тихий и дрожащий, теперь режет воздух, как циркулярная пила, — ты в курсе, что ты меня затопила! По самое «нихочу»!

Я замираю с открытым ртом.

Тут она злобно сверкает глазёнками и делает жест ладонью, который, как бы сказать…

Жест используют головорезы колумбийских наркокартелей, когда объявляют своим врагам, что готовы их уничтожить — проводит указательным пальцем правой руки по горлу от уха до уха.

Может быть, она не это имеет в виду, подобный жест ещё означает «вот ты мне где, вот куда меня достала».

Почему-то вспоминается почивший террорист Басаев.

У бабушки внешность ангелочка, а голос и взгляд — выжившего из ума полевого командира.

— Зинаида Петровна, здравствуйте, — пытаюсь я вставить слово, — меня саму сверху затопили. Я… Я же ставила тазы! Ведро! Пыталась спасти ситуацию, уже вода не течёт, вот посмотрите…

Я отшагиваю в сторону, чтобы дать ей самой убедиться, что мы с ней «братья по несчастью».

— Какие тазы! — фыркает она, и её пушистый жакет вздымается от возмущения, — у меня вся кухня плавает. Кап-кап! Прямо на новую плитку «под мрамор»! Я её в прошлом году положила, за тридцать тысяч! Включая работу!

От былой няшности не остаётся и следа.

Передо мной стоит финансовый каратель. Образ плюшевой бабушки куда-то испарился.

Она выдерживает драматическую паузу, давая мне осознать всю тяжесть преступления — капли на мраморной плитке.

— Мой сын, он у меня юрист, между прочим! — продолжает она, сверля меня взглядом, — он говорит, ущерб надо оценивать. А пока — ты мне должна пятьдесят тысяч. За моральный вред и за промокание. Я ночью теперь не усну, у меня бессонница! А за потолок надо будет платить отдельно.

Так и эта туда же. Наверно, сейчас подумает и предложит скидку в пятьдесят процентов, как тот эвакуаторщик.

Я стою, смотрю на наглую бабку и понимаю, что мир сошёл с ума окончательно.

Сверху — такой же ледяной монстр, снизу — бабушка-минотавр, требующая контрибуции за воображаемые страдания.

Где же тот милый одуванчик, которому я по доброте душевной мерила давление и угощала чаем с малиновым пирожным.

Нет, с меня хватит.

— А знаете что, Зинаида Петровна?

— Что?

Мысленно посылаю её в преисподнюю, в баню, в Караганду, но сдерживаюсь и вежливо отвечаю:

— Приезжайте утром с сыном и управляющей компанией, моей вины тут нет. Будем вместе с соседом разбираться.

Бабка испепеляет меня адским взглядом, её требование выплатить пятьдесят тысяч не удовлетворено с первого раза, и она судорожно размышляет, что ещё может содрать с меня.

— Ну, хорошо. Тогда пять тысяч.

— Только после того, как управляющая компания составит акт, — выдаю ей самую милую улыбку, на которую способна.

Бабка вспыхивает пурпурным румянцем. Нельзя давать ей опомниться, иначе это может продолжиться до утра.

— Спокойной ночи, Зинаида Петровна, мне утром рано на работу, — вру я ей и не краснею.

Пока она гоняет мысли в своей голове, аккуратно закрываю дверь.

Прислушиваюсь, слышу удаляющееся ворчание. Слава Богу, пока отстала.

Только добираюсь до своего ложа, снова звонок.

Ну что ей ещё надо?

Но на этот раз повезло. Открываю — там мама.

На меня обрушивается шквал эмоций.

Мама, не снимая пальто, парит, как буревестник перед штормом, расхаживая то тут, то там по квартире.

— Ладочка, родная! Что случилось? Я ехала и места себе не находила! — Она хватает меня за плечи, впивается взглядом в мою мокрую пижаму, затем переводит его на вёдра, тазы и стулья на столе. Её лицо вытягивается, — ой, что это тут у тебя… Боже мой, затопили! Сверху, наверное? Ой, смотри, пол-паркета вздулось! Это же навсегда!

— Мам, всё нормально, — пытаюсь я вставить свой самый бодрый голос, пока Пломбирчик, испуганно, прячется за диван, — это же не пожар, в конце концов! Всё высохнет! Отремонтируем! Ерунда! Мы же не сахарные, не растаем! Давай лучше чаю попьём.

— Нет, на ночь чай — это преступление. Как же это так? — не унимается моя милая родительница, — нужно стребовать с верхнего соседа!

— Ничего, мам, — повторяю я, будто заклинание, — пару дней поработаю штукатуром и верну всё как было. Мы же в детстве с папой целую квартиру новыми обоями обклеили, помнишь? И ничего, живы! Ещё и весело было!

Мама смотрит на меня, качает головой, делает глоток валерьянки и изрекает приговор, который я слышу каждый раз, как что-то идёт не так:

— Лада, тебе мужика нужно. Солидного. С руками. Вот был бы у тебя мужчина, он бы и трубы проверил, и с соседом разобрался, и ремонт бы сделал. Пора уж, дочка! О внуках пора думать! Мне одной во дворе хвастаться нечем — у Анечки Сидоровой уже двое внучек, а у меня из новостей от тебя один кот да потопы!

Внутри у меня всё сжимается в тугой, раздражённый комок.

Этот разговор, этот вечный, как восход солнца, начинает меня бесить! Я глубоко вдыхаю, заставляя себя сохранять спокойствие.

— Мам, ну хватит, — выдавливаю я, пытаясь сделать голос лёгким, — давай без внуков сегодня, а? Лучше пойдём спать.

Я стелю ей на кровати, которая чудом осталась сухой.

А себе — на диване. С одного бока вполне можно спать.

Утро начинается не с праздности, а с тяжёлого, влажного воздуха в квартире, который отдаёт баней и сыростью.

Спасибо, что не отчаянием и валерьянкой.

Мы с мамой завтракаем блинами и пьём чай на кухне, несмотря ни на что, мне с ней уютно, и ей, видимо, тоже.

Она уже знает, что я ушла с работы. Я ведь понимаю, что врать бесполезно.

Как ни странно, она меня поддерживает и обещает отпилить ножовкой «кое-что» бывшему директору, если тот посмеет хотя бы намекнуть, и не дай Бог пальцем прикоснуться ко мне.

Я уже рассылаю резюме в компании и агентства, которые публикуют подходящие вакансии.

Мы болтаем с мамой о пустяках, она держит на коленях, свернувшегося клубком Пломбирчика и чешет ему за ушком.

Ровно в девять утра в дверь раздаётся настойчивый, властный звонок.

Так стучат либо коллекторы, либо люди, уверенные, что им все должны.

Открываю. На пороге — монумент. В смысле памятник тракторной индустрии времен позднего СССР.

Женщина из управляющей компании, тучная, громкая, в рабочей спецовке необъятных размеров, с выражением лица, которое ясно говорит: «Я из ЖЭКа из 90-х, и мне плевать, что на дворе 20-е».

Она без лишних слов проходит в квартиру, окидывает помещение уничижительным взглядом.

— Так, — её голос грохочет, как трактор, — Каренина, вы затопили соседей снизу. Составляем акт. Сами и виноваты. Надо было следить. Придется возмещать ущерб.

Я открываю рот, чтобы объяснить про соседа сверху, но мама, вся ещё бледная от вчерашнего, резко встаёт.

— Позвольте, как это сами виноваты? Что значит сами виноваты? Мою дочь залили! Сверху!

Сотрудница ЖЭКа фыркает, её взгляд скользит по маминой аккуратной кофточке, тонкой шейной косынке, уложенным волосам. И от этого голос становится ещё более язвительным.

— То и значит, — передразнивает она, — приличные люди потопов не допускают!

Она смотрит на нас с мамой высокомерно-снисходительно.

Воцаряется тишина. Я вижу, как спина мамы напрягается, каменеет.

Потом «трактор из ЖЭКа» продолжает:

— Может, было бы лучше, если бы вы детей воспитывали как следует, а не по бутикам шлялись? Вот у меня в девяностые нужно было прокормить детей. И мы не по магазинам и вещевым рынкам бегали, а на работе вкалывали, как проклятые… чтобы…

Договорить «чтобы что» она не успела, потому что мама, молча, разворачивается и твёрдыми шагами идёт на кухню.

Раздаётся зловещий лязг. И через секунду она возвращается. В её руке — тяжёленная чугунная сковорода, наша семейная реликвия, в которой готовили ещё бабушкины блины.

Дзу-у-у-н-н-н-ь!

Нет, не так.

Б-о-о-о-м-м-м-м!

Сковородка вибрирует, будто звук гонга из буддийского монастыря.

Баба с открытыми глазами начинает, как в замедленной съёмке, опрокидываться назад на спину.

Её взгляд безразлично скользит по окну, потом по карнизу и, наконец, когда она с грохотом валится на пол, зрачки упираются в потолок.

Смотрю на неё, и мне кажется, что мы её убили.

Но, к счастью, она разок моргает, прикрывает веки, и её губы растягиваются в блаженной улыбке.

Прямо на наших глазах, посреди её лба вырастает огромная шишка, похожая на горный вулкан Кракатау, который вот-вот начнёт извержение.

Я подскакиваю, хватаюсь за запястья, чтобы замерить пульс.

— Где я? — она улыбается с закрытыми глазами, — в Раю?

— Не совсем, — отвечает мама, всё ещё держащая сковороду наизготовку.

— В аду? — лицо искажается от страха.

— Пока ещё нет, но если будешь молоть ерунду языком и обвинять ни в чём не повинных людей, то точно там окажешься…

Очень хорошо понимаю маму, хотя вся эта ситуация мне очень не нравится.

Слова тракторши из ЖЭКа про бутики и вещевые рынки — подлый и запрещённый приём.

Потому что в девяностые мама и правда вкалывала на двух работах, недосыпая, недоедая, но всегда находила время проверить мои уроки, выслушать, приласкать.

И при этом — да, она всегда находила силы выглядеть достойно, её аккуратность и умение следить за собой была её броней против окружающего хаоса.

И вот эта... эта дама в грязной куртке посмела усомниться в том, как она растила меня.

Тем временем тётка очухалась.

— Что со мной?

Она с трудом села.

— Видите ли, нас залил сосед сверху, скользко, вы подскользнулись, упали и ударились головой, — вру я бесстыдно, зыркая на сковородку в маминой руке.

Мама наконец-то соображает и прячет её за спину.

— Как вы себя чувствуете? Скорую вызвать? — спрашиваю я у толстухи, всё ещё сидящей на мокром паркете.

— Нет, не стоит, не извольте беспокоиться. Я, пожалуй, пойду, потом зайду к вам ещё раз, с вашего позволения.

Она как-то неловко перекатывается, пытаясь встать, мы с мамой тянем её за руки, и ценой неимоверного напряжения в конце концов нам удаётся поставить её на ноги.

— Сударыни, благодарю! Я вынуждена вас ненадолго покинуть, но обещаю, что всенепременно вернусь, как только установлю все обстоятельства потопа.

Она направляется к двери и удаляется, не прощаясь.

Когда дверной замок защелкивается оборачиваюсь к маме.

— Мам, похоже, что у тебя волшебная сковородка. Ты видишь, какие с ней произошли перемены. Она за секунду научилась быть вежливой.

— Добрым словом и сковородкой можно добиться больше, чем одним добрым словом! — перефразирует мама известного американского гангстера Аль-Капоне.

— Мам, юмор у тебя просто сногсшибательный. Научишь?

Мама расслабилась улыбается и разглядывает тыльную сторону сковороды.

Вдруг я слышу сигнал из ноутбука, оповещающий о приходе нового электронного письма на почту.

Иду читать.

«Уважаемая Лада Валерьевна! Приглашаем Вас на собеседование на должность личного переводчика…»

Моё дыхание учащается, сердце начинает бешено колотиться.

Цифра в графе «зарплата» была настолько нереальной, что мозг отказывается её воспринимать. Она раз в ПЯТЬ превышает мою самую смелую, самую безумную зарплатную фантазию…