После брака. Ненужная бывшая жена

Глава 40

Паша.

Если бы можно было описать состояние Тани какими-то обыденными словами, я бы сказал, что она впала в истерику. Истерика— это нечто непрогнозируемое, плохо контролируемое и так далее. У Тани же такое чувство как будто бы сорвало тумблеры именно на одной конкретной теме. На теме моей смерти и причём сорвало так, что она не совсем адекватно себя вела.

— Ксюша, Ксюша. — Звонила она дочери, захлёбываясь слезами. — Ксюша, ты знаешь, что он сказал? Он сказал, что он умрёт раньше меня, Ксюш. — Кричала она в трубку, не понимая, что больше пугает дочь, чем пытается донести до неё смысл сказанных мною слов.

А я ляпнул это не подумав.

Вот серьёзно.

И вообще, мне казалось, что мужчина помирает раньше женщины, потому что это закономерно. У мужчин более нервная жизнь. И вообще, вы видели хоть раз, как мы меняем лампочки? Одной ногой стоим балансируем на стремянке, а другой ногой пытаемся зацепиться за подоконник.

Ну и кто после этого скажет, что мы будем долго жить?

Никто, правильно!

— Тань, успокойся пожалуйста. — Просил я сидя перед ней на коленях. — Не надо ничего утрировать.

— Но ты сказал, что ты умрёшь раньше меня. Паш, ты собираешься от меня уйти? Паш, ты собираешься меня бросить? — Тараторила она.

Не совсем понимая, что я это ляпнул, потому что принимал нынешнюю действительность. Но неужели она думала, что может быть иначе?

— Тань, да успокойся ты. Успокойся.

— Ну ты же так сказал. Ты наверное что-то знаешь. Ты что-то от меня скрываешь.

— Тань, да ничего я от тебя не скрываю. — Мягко убеждал её.

Я гладил большими пальцами её по запястьям, чтобы она успокоилась. Но спокойствием в нашем доме и не пахло. Она звонила Полине

— Полина, отец сказал, что умрёт раньше меня.

Она захлёбывалась слезами, так горько, что я в какой-то момент просто не смог это терпеть.

— Тань, прекрати. Мы с тобой взрослые люди. Надо быть реалистами.

— Я не хочу быть реалистом. Я не хочу, чтобы ты умирал. И вообще… — Она кричала, задыхалась словами, отказывалась понимать меня. — И вообще, это жестоко такое говорить жене.

— Ну что ты хочешь услышать? Что я буду помирать от того что ты уйдёшь одна?

И вообще это был дурацкий разговор. Ну, согласитесь? Это очень по-дурацки сидеть и обсуждать, кто, когда умрёт. Особенно в контексте того, что никто вроде помирать не собирался.

Таня всхлипывала. Зажимала ладонью рот. Делала все, чтобы успокоиться, только спокойствием не пахло. Она потерялась, ей казалось, что все это неоправданно, все это жестоко.

— Тань, хватит. Хватит. Ничего не случилось. Никто не помирает. Ну, ляпнул и ляпнул.

— Вот сам и езжай. Оформляй на себя эту виллу. Я никуда не поеду. — Закозлилась она, и я покачал головой.

— Тань, ну я не могу. Я не могу взять и улететь в Сочи.

— Оформляй дистанционно.

— Нет, нет. Я тебя отправлю со своим партнёром. Дистанционно мы ничего не будем оформлять. Это не та сделка.

Таня прикусывала губы. Тряслась вся.

— Не хочу. Не буду. — Противилась она, а я понимал, что это было серьёзно только из-за того, что я вот такое вот ляпнул.

Я всегда был реалистом.

А если честно, ещё мне кажется я немного был мудаком что-ли в этом вопросе, потому что никто не готов признать, что сможет хоронить своих близких. Я например не представлял, если что-то случится с родителями или ещё что-то как на это на все реагировать? Потому что это страшно, это неприятно. И возможно реакция Тани была продиктована тем, что она просто не знает что будет, если такое произойдёт. А для меня это стало звоночком номер один, потому что после этой необдуманно брошенной фразы, все стало катиться куда-то в тартарары.

Первое утро я проснулся и увидел, что Таня пристально наблюдает за мной.

— Ты чего? — Спросил я сонно потягиваясь и откидывая подушку на пол.

— Ничего. Ты как-то странно храпел. — Произнесла она таким голосом, как будто бы уже поставила мне диагноз.

— Прекрати. — попросил я и медленно поднялся на локтях. — Я странно храпел. Я плохо ел. Тань, хватит.

— Нет. Не хватит, Паш. Не хватит. Особенно после того, что было пару месяцев назад, когда у тебя чуть давление не раздавило головной мозг. Не хватит. После твоей фразы. Нет, нет.

Я почему-то понял, что если действительно со мной что-то случится, то я стану для неё обузой, примерно тем самым Пашей, которым был в начале брака— слабаком, немощным. Но только молодой Паша, у него все было в руках, он мог управлять ситуацией, и он выкарабкался. Он добился своего и заставил очень быстро забыть о том: как это работать в две смены, как это рожать детей и не уходить в декрет толком. У молодого Паши было здоровье, а я сейчас понимал, что если со мной что-то случится, если я окажусь прикованным к постели или меня накроет реально каким-нибудь инсультом, инфарктом, что-то заставит меня потерять профессию, потерять работу, то это будет предательство. И самое смешное, что она от меня никуда не уйдёт. Таня не тот человек, который будет менять коней на переправе.

Она от меня никуда не уйдёт.

Но и смотреть на то, как она будет за мной судно выносить, я тоже не хотел. Это унизительно, когда заставляешь любимого человека страдать. Тем более это больно, когда из уверенного сильного мужика превращаешься в овощ, в ребёнка.

Без разницы.

Смотря, что накроет.

И я осознал, что если со мной что-то случится, то Таня окажется привязана к слабаку, который никак её не сможет ни любить, ни боготворить. Не факт, что он говорить то с ней сможет.

А я не хотел, чтобы она через десять-пятнадцать лет оказалась привязана к инвалиду. Таня не та женщина, которая будет смотреть на то, как человек корчится.

Да, у меня был буфер прожитых лет, который давал мне основания думать, что она не уйдёт, но это означало только то, что я сам буду стараться уйти как можно быстрее, чтобы освободить её.

И вообще это дерьмово, когда любимый человек становится заложником.

Это страшно. Особенно из-за того, что Таня так относилась ко мне. Так боялась потерять меня. Настолько сильно, что она плакала ещё больше месяца где-то по углам. Думала, что я не слышу и не вижу. Плакала она из-за моих слов о том, что я помру раньше неё.

И на меня наваливалось осознание, что если действительно что-то произойдёт, эти слезы будут сильнее и страшнее в несколько раз.

Оно обязательно произойдёт.

Так бывает.

Все мы не вечные.

Никто не даст гарантию, что после выгодного контракта не выпью лишнюю рюмку коньяка и не сяду так за руль. Никто не даёт гарантию, что, вылетев с женой в отпуск, у меня не скакнёт давление и не получится какая-нибудь аневризма. И тем более никто не может дать гарантию, что через десять лет у меня не начнётся альцгеймер, либо паркинсон.

Гарантий нет.

А есть женщина, которая отчаянно любит, до боли, до слез.

Есть мужчина, который не хочет в её глазах оставаться немощным дебилом. И выход из этого всего был только один— она не должна, и я не имел права обрекать её в случае чего на что-то дерьмовое, на что-то плохое.

Но ещё было впереди несколько месяцев, в течение которых я набирался мужества сказать о том, что мы разводимся. Потому что если бы мы не развелись, через десять или пятнадцать лет, я посмотрю на свою жену, безумно чудесную, но на такую обречённую быть навечно рядом с человеком, который ни черта не может сделать.