После брака. Ненужная бывшая жена

Глава 49

Паша.

Я стоял, казалось, как будто бы ослеп, ничего не видел у себя перед глазами, размылась картинка больничного кабинета, размылась эта неприятная женщина у меня перед взором, а внутри словно на старой кинематографической плёнке мерцали воспоминания.

— Паш, паш, не катай её так высоко, — кричала Таня, стоя у небольшой ограды, а я хватался за качели. Отталкивал их от себя и смотрел на то, как Полинка взмахивала ручками и визжала от радости.

— Я тебя напугаю, напугаю, напугаю, — говорил я, присаживаясь на корточки и ловя ножки дочери, чтобы снова её сильнее раскачать, а Полина визжала, ей было чуть больше полутора лет.

Ксюшка, насупленная, стояла возле Тани, прижималась к её ноге, хотела тоже на качели, но качели были детские.

А потом я, посадив Полли на плечо и держа второй рукой Ксюшу шел следом за Таней, которая спускалась к пирсу.

Мы были на море, и морской воздух своей солью и йодом пропитывал волосы у Танюши.

Мне казалось, я эту соль чувствовал на языке, когда целовал её губы.

И один слайд сменился другим.

— Ты точно, пап, умеешь танцевать вальс? — Спросила Ксюша, стоя в бальном платье перед своим выпускным. Оставалось не так много времени до того, как нам нужно было выезжать в школу.

— Умею я танцевать вальс, — сказал я, усмехаясь, и протянул дочери руку. — Давай, давай со мной, — произнёс я тихо, — раз, два, три, раз, два, три…

Ксюша не оступалась, аккуратно придерживала платье, чтобы не наступить на подол, а я усмехался, ловя её напряжение, волнение и немного ожидание.

Выпускной.

И ресторан, который был снят.

И моя дочка старшая, самая-самая красивая, младшую оставили с родителями Тани. Поля ходила, надувала губы и качала головой, знала ведь, что ещё немного и скоро я с ней буду танцевать вальс на выпускном.

И Таня на мой сороковой день рождения.

— Не открывай глаза, не открывай, — произнесла она, зажимая ладошками мне лицо, — обещай, что не откроешь…

— Но если я упаду носом вперёд, мне кажется, тебе это тоже не понравится.

Я взмахнул руками, стараясь обхватить её, поймать за талию, но Таня захохотала.

— Не, нет, Паш. Терпи, терпи.

А потом она убрала руки.

Торт был двухъярусным, как я любил много шоколада, в шоколадной обёртке, с шоколадной начинкой.

Сама пекла.

Это там потом были компаньоны, партнёры, всякие высокопоставленные чины, а сейчас дома три моих девочки и шоколадный торт, который Таня разрешила не резать, а колупать вилкой, потому что только для нас.

— У тебя губы сладкие, — вечером, говорил я ей тихо-тихо.

— А у тебя вся борода в шоколаде, ты как Илья Муромец, — усмехалась Таня, вытирая меня салфеткой.

— Это потому, что ты вкусно готовишь.

— Нет, это потому, что ты меня очень сильно любишь.

Она знала это, всегда знала.

— Павел Антонович. — Прозвучал где-то эхом голос заведующей.

А я ощутил, что у меня глаза зарезало от боли.

— Павел Антонович.

И снова этот голос, который был слишком надломленным, слишком участливым, что ли?

— Я понимаю, что это не те новости, которые каждый желает услышать.

Я кивнул. Моргнул, ощущая, что в уголках глаз стало все безумно мокро.

— Я вас уверяю, что мы сможем довести состояние до ремиссии. Нужна будет лучевая терапия, нужна будет химиотерапия. Это не самые приятные процедуры, и, скорее всего, это будет дольше, чем мы ожидали. Но я вас уверяю, что результаты более чем внушающие при вашем анамнезе. Я сидела, разбирала, смотрела все ваши анализы за последние годы. У вас очень хорошие шансы. Самое главное начать сейчас, не надо затягивать. Это такая вещь, которая достаточно непредсказуема.

А я не знал, что сказать.

Я сам подозревал, что такое может случиться.

Я как чёртов герой безумно странного фэнтези — предчувствовал собственную смерть.

— Павел Антонович, скажите хоть слово, — попросила заведующая, и я пожал плечами.

— Что вам сказать?

— Не знаю, что вы готовы…

— Я не готов, — честно признался я, ощущая, как меня придавило, как у меня на плечи тяжестью легла скала. Распластала меня ровным слоем, превратив в лепёшку.

— Павел Антонович, вы же понимаете, что без лечения…

— Без лечения сколько времени? — Спросил я, не чувствуя ни губ и собственного языка. Как будто бы какая-то атрофия пошла.

— От трех до девяти. Но три это когда вы ещё не будете ничего чувствовать, а девять это когда последние шесть будут в агонии. — Честно призналась.

— В чем это выражается?

— Вы не сможете нормально жить. Состояние того, что пищевод будет перекрыт, будет давление, возможно кровавая рвота. Сорвётся иммунка, сядет печень.

— А она не сядет от химиотерапии?

— Нет, препараты нового поколения более щадящие. Плюс на все можно поставить блокаду на период химии. Мы практикуем, мы достаточно неплохо можем справиться с последствиями.

Я даже не стал присаживаться.

Перегнулся через стол.

Закрыл свою карточку.

— Павел Антонович, не смейте, у вас есть все шансы. — Донеслось мне в спину. — Павел Антонович, пожалуйста.

— Геннадий Борисович с вами спит, правильно? — Задал я совсем не к месту вопрос, посмотрел искоса через плечо. Увидел, как в глазах полыхнула злость. — Я был прав. Не стали бы вы просто так из-за какого-то коллеги сидеть и уговаривать сумасбродного идиота. Ему повезло.

Я шмыгнул носом и покачал головой, а когда первый шок у заведующей прошёл, она все-таки вышла из-за стола и более строго произнесла:

— Я настаиваю на том, чтобы была терапия.

— Настаивайте, я рекомендую водку, либо коньяк и лучше настаивать рябину или смородину.