Предатель. Сердце за любовь

Глава 22: На грани

Я подбежала к кровати Максима, сердце ухнуло куда-то вниз, предчувствуя недоброе. Индикатор вызова медсестры на тумбочке действительно мигал красным, настойчиво и тревожно.

Сын сидел, съежившись, его маленькое тельце сотрясала мелкая дрожь. Лицо было бледным, почти серым, под глазами залегли глубокие темные тени, а губы… губы приобрели пугающий синеватый оттенок. Он тяжело дышал, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.

— Мам, мне… мне плохо… — прошептал он, протягивая ко мне дрожащие ручки. Его голос был слабым, едва слышным. — Дышать… трудно… И сердечко… болит… Сильно…

Паника. Ледяная, всепоглощающая, парализующая. Я бросилась к нему, прижала его горячее, ослабевшее тельце к себе, чувствуя, как часто и неровно бьется его маленькое сердце. Дыхание было частым, поверхностным, с отчетливыми хрипами.

— Сейчас, солнышко, сейчас, мой хороший, потерпи! Я здесь, я с тобой! – я нажала кнопку экстренного вызова на панели у кровати, мой голос дрожал так, что я едва узнавала его. Господи, только не это! Только не снова!

Дверь распахнулась, и в палату почти одновременно влетели Леночка, молоденькая медсестра, и дежурный врач – пожилой, суетливый мужчина, которого я видела впервые.

— Что случилось?! – врач подбежал к кровати, отстраняя меня.

Осмотр, суета, тревожные, испуганные взгляды, которыми они обменивались поверх головы Максима. Я видела, как меняется их выражение лиц, как нарастает напряжение, и страх ледяными тисками сдавливал мое горло, не давая дышать.

— Температура высокая… Сатурация кислорода критически падает… Тахикардия… Срочно ЭКГ, портативный аппарат эхокардиографии сюда! И зовите Орлова! Быстро! Немедленно! Он должен быть в клинике!

Снова эти слова. Орлова. Значит, все очень, очень плохо. Мир сузился до писка медицинских приборов, которые уже подключали к Максиму, до испуганных, полных боли и страха глаз моего мальчика, до резкого запаха лекарств, который вдруг стал невыносимым, вызывая тошноту.

Максима быстро, но осторожно переложили на каталку, обвешанную проводами и трубками.

— Мы забираем его в реанимацию, — бросил мне врач на ходу. – Не мешайте.

Каталку выкатили из палаты. Я осталась одна в опустевшей комнате, которая вдруг показалась огромной, холодной и враждебной. Я металась из угла в угол, как раненый зверь в клетке, не находя себе места. Слезы душили, рыдания вырывались из груди, смешиваясь с беззвучными молитвами.

Неужели осложнение? Неужели операция не помогла? Неужели все те дни надежды, все маленькие победы Максима были лишь иллюзией, жестоким обманом судьбы? Господи, только не это! За что моему мальчику такие нечеловеческие страдания?! Он же только начал поправляться, только начал улыбаться…

Дверь распахнулась так резко, что я вздрогнула и обернулась. Марк. Он был без халата, в обычной повседневной одежде – темные джинсы, простая футболка, волосы взъерошены, словно он только что вскочил с постели или примчался откуда-то издалека.

На его лице – ни следа обычной холодной маски, ни капли отстраненности. Только тревога. Глубокая, неподдельная, почти человеческая. Он буквально подлетел ко мне, его глаза, тёмные от напряжения, лихорадочно искали ответ в моих.

— Что случилось? Что с ним? Говорите! Не молчите!

— Температура… дышать трудно… синева… Его увезли… в реанимацию… на обследование… — я говорила сквозь рыдания, слова путались, я задыхалась от слез и страха.

— Так, спокойно, Наталья, — он взял меня за плечи, крепко, почти больно, заставляя посмотреть на него, встряхнул. В его глазах была сталь, но не холодная, отстраненная, а… яростная, мобилизующая, поддерживающая. – Спокойно. Я разберусь. Сядьте. Дышите глубже. Ну же!

Он усадил меня на стул, сам налил воды из графина, стоявшего на тумбочке, почти силой заставил меня сделать несколько глотков. Его уверенность, его энергия, его неожиданная, почти грубая твердость немного передались мне, выдернув из ступора отчаяния.

— Я сейчас все узнаю. Ждите здесь. И постарайтесь не паниковать. Это ему не поможет. Слышите меня, Наталья? Не паникуйте!

Он исчез так же стремительно, как и появился. Я осталась ждать. Минуты растянулись в вечность. Я смотрела на дверь, на часы, на свои дрожащие руки, боясь услышать шаги, боясь услышать приговор. Каждая секунда отдавалась тупой болью в висках.

Он вернулся через полчаса, которые показались мне целой жизнью. Лицо его было уставшим, осунувшимся, но более спокойным. Он подошел, сел напротив меня. В его руках была распечатка кардиограммы.

— Перикардит, — сказал он без предисловий, его голос был ровным, но каким-то глухим, лишенным обычных металлических ноток. – Воспаление сердечной сумки. Осложнение послеоперационное. Не самое редкое, к сожалению, в таких случаях, но серьезное.

Перикардит. Звучало очень страшно.

— Это… это опасно? – прошептала я, чувствуя, как последняя надежда покидает меня, как земля уходит из-под ног.

— Потенциально – да, — ответил он честно, не отводя взгляда, его глаза были темными от усталости и беспокойства. – Любое осложнение после такой сложной операции на сердце несет в себе риски. Но мы вовремя спохватились. Провели все необходимые исследования. Лечение начали немедленно. Капельницы, сильнодействующие антибиотики, мощные противовоспалительные препараты, строгий контроль всех жизненных показателей. Его придется снова перевести в палату интенсивной терапии. Под круглосуточное наблюдение лучших специалистов.

Интенсивная терапия. Я закрыла лицо руками, плечи затряслись от беззвучных рыданий. Снова этот ад ожидания, снова этот липкий страх за каждый его вздох, за каждое биение его измученного сердечка.

— Но он же… он бегал вчера… Он так радовался… Он почти поправился… — слезы снова хлынули из глаз, я не могла их остановить.

— Наталья, — он накрыл мои руки своей. Его ладонь была неожиданно теплой, сильной, дарящей странное, почти забытое чувство защищенности и опоры. – Послушайте меня внимательно. Это откат. Такое, к сожалению, бывает. Организм ребенка ослаблен многолетней болезнью, операция была очень серьезной, травматичной, и иммунитет не всегда справляется с такой нагрузкой. Иногда бывают такие сбои, такие рецидивы. Главное – вовремя заметить и начать действовать. Мы делаем все возможное и невозможное. Поверьте мне. Я лично буду его вести. Я не отойду от него ни на шаг, пока он не поправится окончательно.

Он смотрел мне в глаза, и в его взгляде не было лжи, не было фальши. Только стальная, несокрушимая решимость и… сочувствие? Да, кажется, это было именно оно. Не снисходительная жалость, а настоящее, глубокое, мужское сочувствие.

— Вам нужно быть сильной, — тихо, но твердо добавил он, его пальцы чуть заметно сжали мои. – Ради него. Паника и слезы ему сейчас не помогут. Ему нужна ваша вера, ваша спокойная, уверенная поддержка. Он должен чувствовать, что вы рядом, что вы не сдаетесь, что вы верите в него.

Я кивнула, сглатывая горькие слезы. Он был прав. Я должна быть сильной. Ради Максима. Я должна.

— Я… я буду. Я смогу. Я все смогу.

— Вот и хорошо, — он чуть заметно кивнул, убирая свою руку. – Я буду держать вас в курсе. Каждые полчаса. Обещаю. Если будут малейшие изменения в его состоянии – вы узнаете первой.

Он встал, но не ушел сразу. Посмотрел на меня долгим, странным, почти изучающим взглядом, словно видел меня впервые, словно пытался заглянуть мне в душу.

— Мы справимся, Наталья. Вместе. Я вам это обещаю.

И вышел. Оставив меня с этой хрупкой, но такой необходимой надеждой и странным, почти нереальным теплом от его прикосновения и его слов. «Вместе». Я сидела, обессиленная, разбитая, но с зародившейся внутри крошечной, едва заметной искрой.

И тут мой телефон, забытый на тумбочке, завибрировал, разрезая напряженную тишину. Незнакомый номер. Я поднесла его к уху, и ледяной, полный злорадства голос Игоря ударил по натянутым до предела нервам:

«Ну что, сучка, доигралась? Готовься, я забираю сына… Он тебе больше не понадобится». Трубка упала из моей ослабевшей руки на пол…