Предатель. Сердце за любовь

Глава 36: День суда

— Да она этого ребенка никогда и не хотела! — голос Игоря, сорвавшийся на почти истеричный крик, ударил по натянутым до предела нервам. Он вскочил со своего места, не дожидаясь разрешения судьи, и ткнул в мою сторону дрожащим пальцем. — Вечно он был для нее обузой! Вечно она жаловалась, что из-за него у нее нет нормальной жизни! А теперь, когда появился этот… — он с ненавистью посмотрел на Марка, — …она решила, что больной ребенок – это ее счастливый билет!

Яд. Чистый, концентрированный яд, который, казалось, заполнил все пространство, просочился под кожу, пытаясь парализовать волю. На мгновение я перестала дышать. Мир сузился до ухмыляющегося лица адвоката Игоря и его самого – жалкого, ничтожного, но от этого не менее опасного в своем отчаянии.

Он сказал это. Он посмел сказать это вслух. Что я не хотела Максима. Моего Максима. Мою жизнь, мой воздух, мое все.

Ледяной ужас сковал меня. Я физически ощутила, как страх – липкий, холодный, панический страх, что у меня отнимут сына, – начал подниматься из глубины души, грозя поглотить, утопить, уничтожить. Но тут же, вслед за ним, поднялась другая волна. Горячая, обжигающая, слепая материнская ярость. Ярость, которая выжигала страх дотла, превращая его в пепел.

Я посмотрела на Игоря. На этого человека, который когда-то был моим мужем. На этого труса, который сбежал, украв у собственного сына шанс на жизнь. И я поняла, что больше не боюсь его. В моей сумочке, как маленькая бомба, как неопровержимая улика, лежал клочок бумаги. Его записка. И я лишь ждала момента, чтобы предъявить его суду.

Я почувствовала, как рука Марка, лежавшая поверх моей, едва заметно сжалась, даря молчаливую поддержку. Я перевела на него взгляд. Его лицо было непроницаемым, как скала, но в глубине серых глаз бушевала буря. Наша общая, праведная ярость. И это придало мне сил.

— Тишина в зале! — судья громким голосом оборвал истерику Игоря. — Игорь Владимирович, сядьте!

— Протестую, Ваша честь, — спокойный, уверенный голос Кравцова разрезал напряженную тишину. — Прошу занести в протокол, что предыдущие выкрики истца не имеют никакого отношения к делу и носят откровенно клеветнический характер.

Судья бросила на Игоря тяжелый, осуждающий взгляд.

— Протест принимается. Сядьте, Игорь Владимирович. Иначе я буду вынуждена вас удалить.

Адвокат Игоря, поняв, что его клиент зашел слишком далеко, что-то быстро зашептал ему на ухо. Игорь неохотно сел, но продолжал сверлить меня взглядом, полным ненависти.

— Наталья Сергеевна, — судья повернулась ко мне, в ее голосе слышались нотки сочувствия, — у вас есть что сказать в ответ на эти… обвинения?

Я поднялась. Ноги больше не были ватными, я чувствовала твердую почву под ногами. Я посмотрела прямо на судью, потом перевела взгляд на Игоря, заставив его поежиться.

— Да, Ваша честь. У меня есть, что сказать.

Я говорила спокойно, твердо, не срываясь, хотя внутри все клокотало. Я рассказала все. О годах ожидания, о страхе, о том, как мы вместе с Игорем копили деньги на операцию. Рассказала о той ночи, когда он исчез, оставив меня одну с больным ребенком на руках. Я открыла сумочку, достала сложенный вчетверо листок и протянула его Кравцову.

— Я хочу, чтобы это было приобщено к делу, — мой голос не дрогнул. — Это записка, которую истец оставил мне в ту ночь. И я хочу, чтобы он сейчас, здесь, при всех, услышал свои собственные слова.

Кравцов передал записку судье. Она развернула ее, пробежала глазами, и ее лицо окаменело.

— Прочтите вслух, пожалуйста, Наталья Сергеевна, — тихо попросила она.

Я взяла записку, которую мне передал судебный пристав, и мой голос зазвенел от сдерживаемой ярости.

— «Мне не нужен бракованный сын», — громко и отчетливо прочла я. — Вот истинное отношение истца к своему ребенку, Ваша честь. Вот его «любовь» и «забота». Вот почему он не хотел этого ребенка. Не потому, что я его не любила, а потому, что он, в его глазах, был «бракованным». Он не просто бросил нас в самый страшный момент. Он украл у собственного сына шанс на жизнь. И если бы не Марк Семенович, который оказался рядом и помог, моего Максима, возможно, уже не было бы в живых.

Я говорила о своей любви к Максиму, о том, что я готова на все ради него, о том, как тяжело ему дается каждый вздох, каждая маленькая победа над болезнью. И я видела, как меняется выражение лица судьи, как исчезает с него маска строгости, уступая место… пониманию и глубокому женскому сочувствию.

Когда я закончила, в зале на несколько секунд повисла гулкая тишина. Игорь смотрел на меня, и в его глазах больше не было злобы – только первобытный ужас и растерянность. Кажется, он забыл о существовании этой записки. Или надеялся, что я ее уничтожила.

Судья прокашлялась, возвращая всех в реальность.

— Спасибо, Наталья Сергеевна. Садитесь.

Она повернулась к Марку.

— Марк Семенович, а что вы можете сказать по этому поводу? Как будущий муж Натальи Сергеевны и человек, который, по словам истца, имеет «корыстные интересы» в этом деле?

Марк поднялся. Он был спокоен, уверен в себе, его голос звучал твердо и убедительно. И то, что он сказал дальше, заставило замолчать даже адвоката Игоря.