Предатель. Сердце за любовь

Глава 4: Бесконечность ожидания

Время словно застыло, превратившись в бесконечное, мучительное ожидание.

Я сидела в дорогом кожаном кресле в пустом коридоре. За двойными дверями, куда меня не пускали, сейчас решалась судьба моего сына Максима.

Там, в стерильном операционной, Марк Орлов – мой спаситель и фиктивный жених – боролся за жизнь моего мальчика, за его маленькое сердце.

Сколько прошло времени? Час? Два? Пять? Стрелки на настенных часах двигались с издевательской медлительностью, отмеряя секунды, каждая из которых казалась вечностью.

Воздуха не хватало. Хотелось убежать отсюда, но ноги не слушались. Изредка мимо проходили медсестры, бросая на меня сочувственные взгляды.

Кто-то предлагал воды или кофе из автомата – я отказывалась, не в силах сделать и глотка. Внутри все сжалось от страха.

Я встала и прошлась по коридору. Туда-сюда. Десять шагов в одну сторону, десять в другую. Белая плитка под ногами, монотонные бледно-зеленые стены давили на меня. Я пыталась молиться, но слова путались и ускользали.

Снова всплывали воспоминания. Вот Максим – совсем крошечный, смешно морщит нос во сне. Его первая улыбка, первый шаг, первое слово «мама». Его огромные карие глаза, так похожие на глаза Игоря… какими они были когда-то. До того, как в них поселилась усталость, раздражение, а потом и полная пустота.

Игорь… Как он мог? «Бракованный сын». Эти слова из его записки огненными буквами горели в моем мозгу. Как он мог так назвать нашего ребенка?

Того самого, ради которого он, казалось, был готов свернуть горы три года назад, когда мы впервые услышали диагноз. «Критический стеноз аорты».

Я помню его лицо тогда – бледное, сжатые кулаки. «Мы справимся, Наташ. Слышишь? Мы справимся. Я найду деньги. Я все сделаю». И ведь делал. Работал на двух работах, отказывал себе во всем.

Или только делал вид? Была ли его забота искренней, или это была лишь игра, маска, которую он носил, пока ему не стало слишком тяжело? Когда он сломался? Когда появилась она, Лена, носящая под сердцем его «здорового» ребенка?

Я вспомнила нашу квартиру. Или теперь уже не нашу? Он приводил её туда? В нашу спальню… Ком к горлу подкатил с новой силой. Предательство было таким тотальным, таким уродливым, что разум отказывался его принимать.

И главное – деньги. Все до копейки. Забрать у больного сына шанс на жизнь ради собственного комфорта… Это было за гранью понимания.

А Марк Орлов? Этот холодный, властный, непроницаемый человек. Он купил меня. Да, именно так. Купил мою свободу, мое согласие на этот фарс в обмен на жизнь Максима.

Я должна быть благодарна ему до гроба. И я благодарна.

Но одновременно я чувствовала унижение, страх перед ним, перед его контролем. «Полное подчинение моим инструкциям». «Никакой эмоциональной вовлеченности». Он говорил со мной как с вещью, как с инструментом для достижения своих целей.

Спасение фонда… Наверное, для него это важнее человеческих чувств. Может, он прав? Может, в этом мире выживают только такие – расчетливые, бесчувственные, идущие по головам?

Я снова села в кресло. Закрыла глаза. Перед внутренним взором – лицо Максима. Бледное, с синевой под глазами. Его тихий голос: «Мам, я потерплю». Мой мальчик, мой маленький герой.

Он не заслужил всего этого. Ни болезни, ни отца-предателя, ни матери, втянутой в унизительную сделку. Я должна быть сильной. Ради него. Я выдержу все. И эту бесконечность ожидания, и холод Орлова, и предстоящий фарс помолвки. Лишь бы Максим жил. Лишь бы его сердечко билось ровно и сильно.

Время шло. За окном коридора начало светать. Бледные лучи рассвета пробивались сквозь жалюзи, рисуя на полу полосы света и тени. Я чувствовала себя совершенно разбитой, выжатой до капли. Голова гудела от недосыпа и напряжения.

И тут я увидела его.

Марк Орлов шел по коридору – в безупречно чистом хирургическом костюме, но без маски. Его лицо выглядело уставшим, но, как всегда, непроницаемым. Ни тени улыбки, ни капли сочувствия. Он подошел ко мне. Я вскочила, сердце бешено заколотилось, готовое выпрыгнуть из груди.

— Марк Семенович? — голос сорвался.

Он остановился в паре шагов от меня, его серые глаза изучающе посмотрели на меня. Секундная пауза показалась мне невыносимой.

— Операция технически прошла успешно, Наталья Сергеевна, — произнес он спокойным, ровным голосом, лишенным эмоций. Словно сообщал о результатах лабораторного анализа. — Стеноз устранен. Гемодинамика стабильная. Однако состояние Максима остается тяжёлым, ближайшие сутки будут критическими. Прогнозы пока давать преждевременно.

Успешно. Технически успешно. Состояние тяжёлое. Критические сутки. Прогнозы преждевременны. Я вцепилась в эти слова, пытаясь осознать их смысл.

Сердце бешено колотилось от смеси дикого облегчения и не отступающего страха. Он жив. Операция позади. Но опасность еще не миновала.

Я смотрела в его лицо, в его холодные серые глаза, отчаянно ища хоть искорку тепла, хоть намек на человеческое участие, на надежду. Но там была лишь профессиональная отстраненность.

— Его переведут в реанимацию. Вас туда не пустят. Идите домой, отдохните, – добавил он тем же бесстрастным тоном.

Домой? Я не уверена, что у меня теперь есть дом. Но я не стала говорить ему об этом. Просто кивнула, не в силах произнести ни слова.

Он коротко кивнул в ответ и, не прощаясь, развернулся и пошел прочь по коридору, оставляя меня одну с моим хрупким чувством облегчения, страхом и бесконечной усталостью. Операция закончилась. Ожидание – нет.