Развод по ее правилам

Глава 17

— Она самая, родимая! — радостно подтверждает Степанида Ильинишна, захлопывая дверь. — У нас тут все по высшему разряду. Санузел, кухня, общие. Газ есть! Соседи — золото! Вон там, — она тычет скалкой в одну из дверей, — Петрович живет. Он тихий, когда под градусом. А на грудь он принимает всегда, так что считай, всегда тихий, только мычит иногда. А там — Зинка с сыном-уголовником. Но он сейчас сидит, так что не бойтесь, вернется только через полгода. Еще есть Анатолий, — загадочно замолкает. — Но это вы сами с ним потом познакомитесь.

Я делаю шаг вперед. И тут меня накрывает. Это не просто шок. Это удар кувалдой по памяти. Запах. Этот чертов, въедливый запах, его ни с чем и никогда не спутать. Моча, немытые тела, протухшая рыба. Запах, который нельзя вывести ни одной химчисткой. Запах, который я вытравливал из себя двадцать лет дорогим парфюмом и своими победами.

У меня кружится голова. Стены с облезлыми обоями вдруг начинают давить, и я проваливаюсь… туда. В свое «счастливое» детство.

Мать, которая убивается за очередным «дядей Федей» или «Дядей Сережей», и я их помню, все одинаковые, с красными, осоловевшими глазами, посылающие меня в магазин, за очередной дозаправкой. Мать работала кассиршей в туалете на вокзале, еще подрабатывала уборщицей в подъездах.

— Коленька, я так хочу, чтобы у тебя все было, — не раз твердила мне, принося домой жуткого вида штаны и свитера не первой свежести.

Я одевался как лох. А нормальный шмот мне мог только снится, когда я засыпал, укутываясь своей драной курткой. Потому что дуло из окон так, что мороз пробирал до костей.

Отца я не помнил. Мать говорила, что он был летчиком-испытателем, но соседка, вредная старушенция, утверждала, что он был испытателем терпения участкового и сел за поножовщину еще до моего рождения. В той коммуналке был ад. Я до сих пор помню ругань соседей, их разборки, драки и пакости. Очередь в туалет. Отсутствие горячей воды.

И вечно жалобный скулеж матери:

— Потерпи, сынок. Все у нас будет. Ты у меня хороший мальчик, я верю в тебя.

А я сбегал на улицу. Воровал, дрался, чтобы доказать себе и всем, что я чего-то стою. Я выбивал из себя этот запах коммуналки. Но он упорно меня преследовал.

И только отец Катьки увидел во мне потенциал. Разглядел чемпиона. И не он мне помог, а я реализовал его планы взрастить чемпиона. Благодаря мне он стал уважаемым человеком. Но тогда именно он вытащил меня из коммуналки. Я ушел и больше никогда не возвращался. Прекратил общаться с матерью.

Это стыд и срам, что у чемпиона мать собирает мелочь в туалете. Нет, такое пятно мне было не нужно. Я вычеркнул ее из своей жизни, не приезжал, не интересовался. Будто и не было ее. Она свою жизнь спустила в унитаз, свою не позволю.

И вот я здесь. Катя… Холод пробегает по спине. Она не просто нашла дешевую хату. Она знала. Она все прекрасно знала о моем детстве. Это для ее семьи не было тайной. Но я же доверял!

Она специально нашла этот музей моего позора. Она вернула меня туда, откуда взяла. Ткнула носом, как нашкодившего кота в лужу.

И плевать ей, что все чем владеет — это моя заслуга. Она решила напомнить мне, что в прошлом я был Колькой-голодранцем.

— Коля! — визг Ульяны вырывает меня из воспоминаний. — Ты меня слышишь?! Я не буду здесь жить! Тут воняет мертвечиной!

Я моргаю, возвращаясь в реальность. Передо мной мое позорное прошлое. И бабка Степанида, которая смотрит на меня с прищуром, в котором я читаю узнавание. Она видит во мне «своего». Того самого пацана из трущоб. Мой внешний вид ее не обманет, она учуяла родной запах.

— А наша… где? — спрашиваю голосом, лишенным надежды. — Да вон, последняя, — машет бабка. — Самая козырная. Угловая. Там раньше дед Макар помер, так что энергетика спокойная. Проходите, располагайтесь.

Мы на ватных ногах бредем по коридору, спотыкаясь о тазы. Ульяна всхлипывает, я молчу. Слов нет. Я толкаю нужную дверь. Скрип, тут запах еще сильнее. И обои… Да это те же самые обои в цветочек! Я узнаю этот узор! Катя, ты ведьма! Ты где их нашла?!

И тут по моим ногам пробегает что-то маленькое и рыжее. Таракан. Он останавливается около меня, шевелит усами, глядя на нас, как полноправный хозяин, принимающий незваных гостей.

А я его узнаю. У меня был такой же в детстве. Я звал его Стасик.