Развод. Счастье любит тишину (СИ)

Глава 17. Шторм

— Алиса, — он снова говорит своим убаюкивающим голосом, будто пытается усыпить мою бдительность. — Ты должна понять. Я не изменяю тебе. То, что сказала Диана это недоразумение. Мы просто поговорили. Выпили. Всё.

Я молчу. Слова застряли где-то в горле, а внутри всё колотится. Он действительно думает, что я поверю в «просто поговорили»?

— Перестань мне лгать, Можайский! Просто поговорили? Ты уверен? Или, может быть, ты просто не помнишь подробностей из-за того, сколько выпил? — требую.

Он выдыхает и проводит ладонью по лицу.

— Я помню почти всё. Да, мы говорили. Про тебя, про нас. Мы выпили. И даже не мало, но ничего точно не было. Я ушёл, как только понял, что всё это — слишком… неправильно.

Я смотрю на него, как на чужого. Хочется кричать и крушить все вокруг.

— Я тебе не верю, — произношу, глядя ему прямо в глаза.

Он смотрит на меня. Глаза красные от ветра и кажутся уставшими. Он выглядит каким-то потерянным. Это совсем на него не похоже.

— Я не знал, что делать, Алис. Всё пошло не так. Я хотел поговорить, но каждый раз останавливал себя. Казалось, чем больше расскажу, тем хуже всё будет выглядеть.

— Ну, поздравляю, — я прищурилась. — Ты был прав. Чем больше я узнаю́ деталей вашей случки с Дианой, тем скорее я хочу, чтобы нас развели.

Он замолчал. Становится невыносимо тихо, несмотря на усиливающийся ветер. Пахнет солью, и где-то вдалеке уже гремит гром.

А во мне бурлят эмоции. Я снова говорю, только в этот раз громче:

— Знаешь, что самое обидное? Я до сих пор не могу поверить, что мы больше не семья. Вижу тебя, и по привычке хочется прижаться. Хочется, чтобы ты обнял. Хочу почувствовать твое тепло. А потом я вспоминаю, что ты живёшь двойной жизнью. Что ты предал нас с Наташей, причем самым низким способом. И тут же становится мерзко. От самой себя. От мыслей о том, что я когда-то доверила тебе и себя, и нашу дочь.

Он сжимает губы, отводит взгляд в сторону.

— Я не был с ней. Клянусь, — выдавливает он снова и снова, словно его заклинило.

Я отворачиваюсь. Мне плохо. В груди всё сжимается. Я облокачиваюсь на деревянный поручень и смотрю в воду.

Волны темнеют от туч, собирающихся над нами. Этот небесный гнев, как отражение моего собственного.

— Мне казалось, что мы ближе к берегу, но я его больше почти не вижу… — проговариваю с опасением.

Богдан встаёт рядом. Смотрит в пустоту и молчит. Наверное, чувствует, что я на грани. Но тишина длится недолго.

— Алис, я не веду двойную жизнь. Я накосячил, да. Я должен был быть честным. Я виноват, что не объяснил всё сразу. Но я не изменял. Я просто дал слабину.

— Дал слабину? — спрашиваю с усмешкой. — Как же у тебя всё просто, Можайский. Случайно. Говорили. Ничего не было. Просто дал слабину. Мне тебя пожалеть надо, да? Или что? Что ты от меня хочешь, Богдан? Я устала. Слышишь? Внутри всё выгорело.

Молчание. Только плески воды за бортом становятся всё громче. Молния блестит совсем рядом. Я вздрагиваю.

— Нам надо вернуться, — говорит он, глядя в небо.

Ветер усиливается, и в мыслях больше нет ни Дианы, ни измены мужа, ничего.

Их вытеснила другая, пугающая меня до дрожи в конечностях мысль.

Оба родителя Наташи в открытом море во время шторма. Этот идиот всё устроил, а теперь и сам понимает, что все это было зря.

Молодец, Можайский, постарался на славу.

Высокая волна, что взялась из ниоткуда либо же мы ее просто не заметили, ощутимо бьет по яхте. Я инстинктивно хватаюсь за ручку двери в каюту, едва не выронив телефон.

Ветер уже не просто дует. Он воет.

Сердце стучит в горле. Морской шторм может быть смертельно опасным, причем для перемены погоды достаточно десяти — двадцати минут.

— Богдан! Что делать?! — кричу, задыхаясь от страха.

На палубе становится все больше и больше воды от высоких волн, что снова и снова бьют по нам.

— Алис, спокойно. Всё будет хорошо. Я доставлю тебя до берега целой и невредимой. Не позволю ничему с тобой случиться.

Он насквозь промок. Вода ручьями стекает с его волос. Я не вижу берега. Не вижу даже горизонта, только темно-серое, почти черное полотно неба и воды.