Развод. Счастье любит тишину (СИ)

Глава 44. Доля сомнения

После разговора с Машей я ещё долго сижу на кровати, уставившись в одну точку, и никак не могу заставить себя подняться, потому что её слова продолжают звучать в голове, как заевшая пластинка.

Я то злюсь, то чувствую раздражение, то пытаюсь убедить себя, что это всё глупости и надуманное, и что я совершенно точно знаю, что между мной и Богданом ничего нет, всё давно кончено, точка поставлена, а ключ от этой двери я выбросила без всяких сожалений.

И всё же, стоит мне на секунду вспомнить, как он тогда примчался ко мне, как просто всё разрешил со Стасом, и моё сердце предательски делает рывок.

Будто всё не так однозначно, будто всё ещё есть какая-то незримая связь, которая тянет нас друг к другу.

Нет, так не пойдёт, я должна пойти к нему и всё сказать сама, прямо, чтобы не было недомолвок.

Мне нужно, чтобы он понял, что его поступок — это просто помощь, и за этим нет никакого лишнего смысла.

В его офис я прихожу на следующий день ближе к концу рабочего дня, чтобы застать его свободным, и уже в холле ощущаю, как у меня холодеют пальцы от напряжения, а мысли путаются.

Девушка на ресепшене поднимает голову, её взгляд задерживается на мне чуть дольше необходимого, и он далёк от вежливого.

Она прекрасно знает, кто я такая, и, видимо, показывает мне своё отношение как к бывшей жене начальника.

Но мне нет дела до того, что она думает, поэтому, не удостоив её ни малейшей реакцией, я прохожу мимо и направляюсь к кабинету.

Дверь приоткрыта, и я слышу его голос — низкий и спокойный, тот самый голос, который умел сводить меня с ума и одновременно раздражать до предела.

Богдан как раз заканчивает разговор по телефону, и, когда поднимает на меня взгляд, в его глазах появляется едва заметное тепло, от которого я тут же внутренне напрягаюсь.

Ну вот, он точно думает, что после инцидента со Стасом между нами наступило потепление.

— Алиса, — произносит он ровно, настолько ровно, словно моё появление для него не неожиданность, а что-то вполне естественное.

— Нам нужно поговорить, — произношу я.

А затем вхожу в кабинет на негнущихся ногах, закрываю за собой дверь и стараюсь не отводить взгляда.

Он кивает в сторону кресла напротив, но я намеренно остаюсь стоять, чтобы не создавать впечатления, будто пришла сюда как гость.

— Я хочу, чтобы ты понял, — начинаю я, подбирая слова, чтобы они звучали максимально чётко, — я действительно благодарна тебе за то, что ты вмешался в ту ситуацию со Стасом, но это не означает, что между нами что-то есть или что-то может быть.

Всё. Сказала. И теперь жду его ответа, ощущая себя так, словно падаю с огромной высоты.

Богдан отвечать не торопится.

Выслушав меня, он чуть приподнимает брови, его губы трогает лёгкая, почти насмешливая улыбка, а потом он, будто смакуя каждое слово, спрашивает:

— Не значит? — он смотрит на меня из-под прищура. — Алиса, ты правда сама в это веришь?

— Да, — стараюсь говорить уверенно, а выходит всё равно напряжённо.

— Нет, ты просто хочешь в это верить, — он откидывается на спинку кресла, его руки лежат на подлокотниках, но взгляд не отрывается от моего лица. — Я бы, лично, не стал тратить время и нервы, если бы мне было всё равно.

Блин, ну зачем он сейчас мне всё это говорит? Зачем ковыряет старые раны, которые и так не хотят заживать?

— Может, ты сделал это из чувства вины, — говорю я, скрещивая руки на груди, словно ставлю между нами невидимую стену.

И тут он медленно поднимается, в его движениях нет ни спешки, ни колебаний, только цель.

И эта цель — я.

Он идёт ко мне, не отводя взгляда, и говорит:

— Ты спрашивала себя, почему в момент, когда тебе было страшно, ты позвонила мне?

— Богдан…

— Ты же могла позвонить, например, отцу? — он смотрит на меня взглядом-рентгеном, загоняя в угол. — Он мог прибежать за секунды, догнать Стаса и сломать тому хребет. Я не прав?

— Я не хочу расстраивать родителей дополнительными деталями моей не складывающейся жизни! — выпаливаю я, потому что Можайскому удалось задеть меня за живое.

— Я очень сомневаюсь, что в тот момент ты у себя в голове точно так же всё анализировала, — снисходительно произносит он. — Тебе нужна была помощь, и ты обратилась к тому, кто, по твоему глубинному убеждению, мог тебя защитить. Мне. Ты звонила мне, Алиса.

— Звонила, да, — цежу сквозь стиснутые зубы. — И жалею об этом!

— Жалеешь? — в его тоне слышна насмешка. — А не потому ли, что та ситуация ярко показала, что между нами всё ещё что-то есть? И это что-то выходит за рамки дружеских отношений родителей Наташи.

Гад! Надо же, как он всё взял и закрутил.

— Я подытожу, — не успокаивается он. — Ты позвала на помощь, а я, бросив всё, примчался. Это не про бывших. Не про дружбу. И не про прочий шлак, в котором ты пытаешься меня убедить. Всё куда более прозаично, Алиса. И бумажкой о разводе тут не прикроешь.

Его слова вынуждают меня ахнуть и подавиться возмущением.

— Не бумажкой о разводе, а непосредственно фактом развода! Мы с тобой официально разведены!

— И что? — он нависает, давя своей внутренней силой. — И что? — повторяет. — И ничего. Этот развод произошёл для галочки, чтобы ты успокоилась и получила сатисфакцию.

Клянусь, если бы у меня под рукой было что-нибудь тяжёлое…

— Короче так, я уже понимаю, что прийти сюда было ошибкой. Но всё же повторю: Богдан, между нами больше ничего нет, — отчеканила я, чуть сильнее прижимая руки к груди, — было, да, но всё давно прошло. Я понятно изъясняюсь?

— Ты изъясняешься как ребёнок, Алиса, — бьёт словами он. — И звучишь так, будто самой себе любыми путями хочешь это внушить, — он подходит ещё ближе, и теперь в его голосе появляется низкая, почти хриплая нота. — Но знаешь, что говорит громче всех твоих слов? То, как ты на меня смотришь.

— И как же я на тебя смотрю? — бросаю я, стараясь, чтобы в голосе звучал вызов, но чувствую, что дыхание стало дрожать.

— Как на мужчину, которого всё ещё любишь, — говорит он тихо, и каждое слово будто прикасается к моей коже.

Мне хочется наорать на него! Ей-богу, надо было стушеваться под взглядом секретарши, развернуться и уйти, но нет.

Спину прошибает горячей испариной, я незаметно обдуваю щёки, что горят, и говорю:

— Не льсти себе, — фыркаю я и отвожу взгляд.

Но тут Можайский делает ещё шаг вперёд, последний, и теперь между нами всего несколько жалких сантиметров, а запах его парфюма, тёплый и пряный, накрывает так, что я почти физически ощущаю, как память тянет меня назад, во времена, когда я питала к мужу безграничную любовь.

— Про какую лесть речь? — он чуть наклоняет голову, стараясь поймать мой взгляд. — Я это чувствую.

Я отступаю, а он идёт на меня, и получается так, что я спиной упираюсь в запертую дверь и понимаю, что дальше идти некуда.

— Богдан… — произношу я, и голос мой уже не такой твёрдый, как минуту назад.

Он ставит ладонь на стену рядом с моим лицом, его другая рука ложится мне на талию, и я чувствую, как от этого прикосновения по спине пробегает дрожь.

А мне нельзя дрожать в его руках!

Нельзя!

— Ты дрожишь, — констатирует он тихо, и я ненавижу себя за то, что он прав.

— Так это от злости, — отвечаю, но губы предательски дёргаются, выдавая меня.

— Нет, — он чуть сильнее сжимает мою талию, рывком притягивая ближе, — ты дрожишь от того, что всё ещё помнишь, как это было между нами, и от того, что хочешь снова это почувствовать.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он не даёт, продолжает, и в его голосе появляется почти ласковая насмешка:

— Ты обманываешь саму себя, Алис. Кому от этого лучше?

Он медленно наклоняется, и теперь я чувствую его дыхание на своей коже, а сердце бьётся так громко, что кажется, он тоже это слышит.

И прежде чем я успеваю ответить, его губы касаются моих — сначала осторожно, словно он даёт мне шанс оттолкнуть его, но я не двигаюсь.