Unknown

Глава 7

Это не единственный секрет, который она хранит. И даже не самый худший. Но пока он поиграет. Альтернатива неприемлема.

Коэн не спеша, с показной неторопливостью, поворачивается ко мне. Его «удивление» от моего признания не заполнило бы и лужицы.

— И это было так сложно?

Я сжимаю кулак.

— Раз ты, очевидно, и так всё знал, зачем заставил меня это сказать?

— Слышать, как ты вслух признаёшь свои ограничения, добавляет вкуса и специй в мою жизнь. Почему ты держала это в секрете?

— Не знаю. Я… Наверное, просто не хотела, чтобы ты смотрел на меня свысока.

— Я всегда буду смотреть на тебя свысока — хотя бы из-за разницы в росте. Когда это началось?

— Давно.

— До или после того, как я позволил тебе оставаться одной в хижине..

— Ты позволил?

— ..после многократных заверений, что ты способна о себе позаботиться, убийца?

— Я… До. Я уже тогда не могла обращаться.

Его челюсть дёргается.

— Вот в чём дело: ты не идиотка.

— Ого. Какой комплимент.

— Запомни это, когда я спрошу, какого хрена ты ведёшь себя именно так. Как. Долго?

— Сложно сказать точно. Через пару дней после того, как я переехала на Юго-Запад?

— Сколько?

Я пытаюсь вспомнить.

— Может, неделю или около того? В первый раз, когда у меня не получилось, это было на следующий день после… после возвращения Аны.

На следующий день после того, как мы с Коэном встретились.

— Мне ещё стало плохо, и..

— «Плохо?»

Скажи ему, приказываю я себе. Скажи. Скажи всё. Так будет намного проще.

Но нет. Это было бы невероятно эгоистично. Мне стало бы легче, а всем остальным — гораздо сложнее.

— Ничего серьёзного. Ты прав, аппетита почти нет. Тошнота. Проблемы со сном. Один из врачей Юго-Запада, доктор Хеншоу, сказал, что это стресс из-за…

Я пожимаю плечами и улыбаюсь. Искусно, если позволите. Если говорить о моём недавнем прошлом, соотношение того, что пошло не так, к тому, что могло пойти не так, настолько велико, что это объективно смешно.

— Выбирай на вкус. В общем, мне просто нужно переждать и успокоиться. Отсюда и хижина.

— Тебе больно?

Я инстинктивно качаю головой. Его выражение выглядит таким скептичным, что я морщусь.

— Скорее дискомфорт.

Коэну не хочется в это верить, но очевидно, что он не уверен, где именно ложь.

— Для человека, который жонглирует таким количеством секретов, ты удивительно плохо их хранишь.

— Постараюсь исправиться, Альфа.

Я хлопаю ресницами — и его хмурость углубляется раз в десять.

— Ты не мог бы не говорить Мизери и Лоу?

— О, так ты ещё и от них что-то скрываешь?

— Я лгу всем без дискриминации. И вообще, это просто даст им ещё один повод волноваться, тогда как Ана должна быть их..

— Приоритетом, да. Ты уже упоминала её.

Моя вытянутая шея благодарно вздыхает, когда Коэн садится на край матраса. Его поза расслабленная, но взгляд остаётся острым.

— По обычаям оборотней я не могу скрывать это от Лоу. Он твой Альфа.

— А он ли? Я, типа, не ходила в DMV подписывать бумаги..

— Куда?

— ..и не приносила кровную клятву. Ты сам сказал, что у меня нет стаи..

— Ты не являешься официальным членом ни одной стаи. Однако ты аффилирована с Юго-Западом. Альтернатива — общество оборотней будет иметь с тобой дело как с одиночкой, и тебе этого точно не нужно.

— Я не понимаю, почему это вообще важно..

— Верно. Ты не понимаешь. Стаи оборотней — это не дружные большие семьи, убийца. Чтобы безопасно ступить на территорию стаи, ты должна быть связана с ней или с её союзниками.

— А если нет?

Он смотрит на меня ровно так, что — ладно. Поняла. Громко и ясно.

— А я могу сменить принадлежность? Если я буду связана с Северо-Западом, тогда Лоу не обязательно знать, верно?

— Тогда я стану твоим Альфой.

— Ты был бы против?

Он смотрит на меня так, будто я пытаюсь продать ему мешочек с волшебными бобами.

— Для ясности: я понимаю, что мной пытаются манипулировать. Я просто позволяю этому случиться, потому что мне слишком нравится идея указывать тебе, что делать.

Я не могу сдержать улыбку.

— Хорошо. Договор. Теперь, когда я официально северо-западница..

— Мы так себя не называем.

— ..в рамках конфиденциальности между Альфой и членом стаи..

— Которой не существует.

— ..прошу тебя, не говори Мизери, что я… не знаю, откатываюсь к своей человеческой стороне? У неё и так полно поводов нервничать.

Я на мгновение прикусываю нижнюю губу.

— Ты тогда возьмёшь меня к себе? Это снизит нагрузку на Юго-Запад. И… я чувствую себя в большей безопасности рядом с тобой.

Его язык упирается во внутреннюю сторону щеки.

— Правда?

Я киваю, сама удивляясь, почему это правда. Я уверена, что Лоу и его ближние не менее способны. Возможно, у них даже больше причин меня защищать, ведь… ну. Лоу никогда не считал нужным напоминать мне, что та его часть, которая имеет значение, никогда не могла бы мной заинтересоваться.

— Да. Правда.

— Ну, это плохо. Потому что я не хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.

— Ты… не хочешь?

Он, сверкая глазами, наклоняется ко мне, полный чего-то хищного, чему я не могу дать имя.

— Я хочу, чтобы ты боялась до усрачки, Серена. Хочу, чтобы ты так чертовски меня боялась, что тебе и в голову не пришло бы не делать то, что я говорю. Хочу, чтобы ты чувствовала, будто твоё мягкое горло в моих руках, и была так напугана тем, что я в него вцеплюсь, что когда я прикажу тебе что-то ради твоей же грёбаной безопасности, ты и не подумаешь ответить иначе, кроме как “Да, Альфа”.

Последние слова он шипит всего в нескольких сантиметрах от моего лица; жар его дыхания обжигает щёку. И вот в чём дело — он и правда пугает. Он мог бы вскрыть меня, как переспелый гранат. И он абсолютно точно способен заставить меня делать всё, что захочет. Я видела, как даже его близкие друзья смотрят на него — любовь, доверие и уважение, приправленные осторожностью. Я слышала, как Лоу и Мизери шёпотом делились своими тревогами. Я знаю, что в Коэне есть грань непредсказуемости.

И всё же единственное, на что я способна в ответ на его угрозы, — это маленькая, извиняющаяся улыбка.

Он не просил меня быть его парой. Я не просила быть гибридом. И всё же вот мы здесь.

Я не могу удержаться. Поднимаю руку и тыльной стороной пальцев касаюсь его щеки. Самое лёгкое прикосновение — почти ничто. Но по руке бегут токи, требующие большего.

Мышцы Коэна напрягаются, и он вздрагивает, отстраняясь от моего касания. Закатив глаза, он разворачивается от меня, и холод снова просачивается в кости.

— Ты чертовски раздражающая, — бормочет он почти мягко.

— Знаю. — Я сжимаю губы. — Ещё раз спасибо за..

— Серена.

— Я знаю, но мне нужно это сказать, и..

— Просто замульчируй розовые клумбы Соула — и мы в расчёте.

Он резко разворачивается. Он уходит?

— Ты идёшь спать? — спрашиваю я ему вслед.

— Когда закончу.

С чем именно — он не уточняет.

— Где ты будешь спать?

— В этой хижине полдюжины кроватей.

Какой исчерпывающий ответ. И, видимо, помимо «спасибо», он ещё и не фанат «спокойной ночи», потому что он открывает дверь и..

— Коэн?

Он останавливается. Поворачивается ко мне с выражением, в котором поровну терпения, оскорблённости и пренебрежения. Классический взгляд Альфы «у меня дела».

— Просто… — Я сглатываю. — Насчёт пары»=.

Его лицо не дрогнуло ни на миллиметр. Его биологическая предрасположенность хотеть со мной секса интересует его меньше, чем любимый вкус йогурта у аудитории пятнадцать—двадцать один.

— Остальные в твоей стае знают?

Он пожимает плечами — одним. По-настоящему ему плевать на то, о чём я ночами ломаю голову.

— Все знают.

— Ты не… Это не секрет?

— Мы позаботились, чтобы каждый оборотень знал, Серена.

— О. Зачем?

— Ни один вменяемый оборотень не прикоснётся к тебе, если будет думать, что ты для меня важна.

Если будет думать.

Я чешу затылок.

— Они думают, что мы…?

— Нет. Это мы тоже прояснили.

— То есть они знают, что я твоя пара, но мы не вместе?

— Верно.

— И тебя это не беспокоит?

— Почему меня это должно беспокоить?

— Не знаю. Просто… большой страшный Альфа. Главный над всеми. Я подумала, тебе, может быть, хотелось бы…

— Избавить себя от унижения быть отвергнутым? — он хмыкает, усмехаясь. — Серена, есть вещи куда хуже.

Есть ли? Я не так уж в этом уверена. Всё хорошее и плохое в моей жизни слишком сильно завязано на ощущении, что меня хотят — или нет. Но Коэн не человеческий сирота. И уж точно не такой, чья «изюминка» в том, что он бесполезен на терапии из-за запущенного случая инфантильной амнезии.

Нравлюсь я тебе или нет — мне, по большому счёту, всё равно.

Боже, сколько раз мне нужно заставить его это произнести, прежде чем оно наконец закрепится в долговременной памяти?

— Прости. Не знаю, зачем спросила. Я просто устала.

— Ну да. Если бы только у тебя была кровать, чтобы в ней спать.

Его сарказм бьёт, как разряд тока.

— Я тебя ненавижу, — говорю я беззлобно.

— Проверить шкаф на наличие монстров?

— Не-а. Я и так знаю, где они.

— Стакан воды? Причесать тебя сто раз? Грёбаный ночной горшок?

Я тихо смеюсь и качаю головой, и прежде чем успеваю навязать ему своё «спокойной ночи», Коэн исчезает.

В груди — пустота, похожая на пещеру. Я её игнорирую, трачу пять минут на то, чтобы придать подушкам приличный вид, и проваливаюсь в глубокий сон.

Всё начинается как всегда. То есть достаточно приятно.

Интересно, насколько это универсальная истина — чем ближе к концу, тем более обыденными становятся наши сны. Раньше мои были абсурдными, одинаково весёлыми и пугающими, а в последнее время они только об одном: о сексе.

Это кажется таким… неамбициозным. Я могла бы видеть замки, или оленей с рогами из желе, или пиццы, парящие в небе. Вместо этого — лишь работающие, шершавые ладони, сжимающие моё колено, и голая, скользкая от пота кожа. Запахи улицы. Липкое, тягучее, мутное тепло. Укусы в неподатливые мышцы. Перекатывающийся шёпот, бормотание чего-то тёмного и хорошего, что я никогда не могу разобрать, и смех, упирающийся мне в горло. Покрасневшие щёки, горячий оливковый румянец, тяжёлые, затяжные прикосновения, боли, которые не болят. Дрожь удовольствия, судорожная, побелевшая хватка, пульсация чего-то голодного и жадного. Срыв дыхания. Резкий вдох. Низкий бас, вибрирующий во мне. Тихий выдох. Жёсткое и мягкое, приглушённые глотки, вязкий, ленивый ритм.

Это даже не секс. По крайней мере, насколько я могу судить. Лишь его составляющие, фрагменты без целого, захламляющие мой разум, заполняющие каждый угол. Как я и сказала, всё вполне приятно — пока я не просыпаюсь.

Из горла вырывается мучительный стон, и я прижимаю ладонь ко рту.

Я не теряю времени. Я уже знаю: надеяться, что волнообразная боль сама утихнет, бесполезно. Температура подскочит ещё выше, и жар, вероятно, меня убьёт. Схватившись за край матраса, я кое-как скатываюсь с кровати и ползу в ванную. Когда я, вся в поту, слезах и дрожи, оказываюсь грудой на мягком коврике для душа — вот тогда и начинается веселье.

В некоторые ночи я отделываюсь только лихорадкой. В другие — всё более частые — желудок требует своё. К счастью, когда из меня вырывается первый приступ, я стою прямо у унитаза. Пахнет кислотой, болезнью и гнилью, меня снова тянет блевать, но как только это заканчивается, боль отступает ровно настолько, чтобы я смогла перевести дыхание.

И тогда я сосредотачиваюсь на настоящей проблеме: я вот-вот вспыхну.

Это может быть преувеличением — а может, и нет. Расплавятся ли мои органы и вытекут из всех отверстий, если я пропущу следующий шаг? По ощущениям — именно так. Поэтому я вваливаюсь локтями в ванну и включаю холодную воду.

Первое прохладное касание к моей раскалённой коже всегда заставляет меня выдохнуть с облегчением, но длится это смехотворно недолго. Потом станет лучше. Когда вода дойдёт мне до шеи, я перестану чувствовать, будто в моём животе поселилось маленькое злобное млекопитающее, которое грызёт мою плоть и дышит огнём. А пока сердце колотится о рёбра, тело выгибается и сжимается, и я проглатываю боль сотни костей, рассыпающихся в пыль.

И, поскольку это всё, что мне остаётся, я сижу, уткнувшись лицом в колени, и жду.