Unknown

Глава 20

Он хочет увезти её. К чёрту весь остальной мир — он не способен дать ей ту безопасность, которую она так очевидно заслуживает. Он это исправит. Он возместит всё, через что ей пришлось пройти.

Это не твоя вина, Серена.

Он был явно нездоров. Очень нездоров. На какой-то безумной миссии.

Не твоя вина.

Люди — люди, которые не Коэн, — уже какое-то время повторяют вариации этой фразы, и какое-то время я киваю и отвечаю: да, я знаю. Спасибо, со мной всё в порядке. Не нужно задерживаться, если вам куда-то надо.

Солнце вот-вот сядет. У хижины Коэна припарковано с десяток машин, вокруг слоняется больше его приближённых, чем я успела познакомиться вчера вечером. Я с трудом удерживаю их имена в голове, но это неважно. Они здесь не из-за меня — кроме тех, кто назначен няньками. Потому что очевидно: Коэн поручил им следить, чтобы меня не оставляли одну. Я делаю вид, что не замечаю, как они подсаживаются ко мне — на вторую сверху ступень крыльца. Сменами по десять минут.

Я стараюсь притвориться, что Коэн — не единственный человек, с которым мне хочется хоть о чём-то поговорить, но внутри у меня будто свинец. Он был там со мной. Он бы знал, если бы это была моя вина.

— Хочешь чего-нибудь горячего? — спрашиваю я Соула, когда он подходит.

— Спасибо, милая, но мы скоро уезжаем.

— Я ещё чем-нибудь могу помочь?

— Ты уже помогаешь.

Я опускаю взгляд на себя и на украденную толстовку, которая, возможно, и есть моя единственная связь с рассудком. Если я что-то делаю, значит, у нас с Соулом очень разные определения слова «делать». Но он качает головой.

— Уже то, что ты держишь себя в руках, помогает К.. всем нам.

— О, отлично. Я просто подумала, что позже выкричу всю душу в подушку.

Соул смеётся.

— Это высший пилотаж в разделении эмоций.

— Спасибо. — Я откидываю волосы. — Детская травма.

Соул давится слюной, и Коэн появляется как раз вовремя, чтобы хорошенько хлопнуть его между лопаток.

— Дай мне минуту с Сереной, — приказывает он. — Наедине.

В отличие от остальных, он не садится. Он присаживается передо мной на корточки, глаза в глаза.

— Ну, — говорю я. Что будет, если я потребую то объятие, которого так отчаянно хочу? Раз уж не могу, может, просто спрошу, думает ли он, что я..

— Нет, — просто говорит он.

Я моргаю.

— Что?

— Нет. Ты ничего не могла сделать, чтобы предотвратить его самоубийство. Нет, это не твоя вина. Нет, тебе не следовало соглашаться пойти с ним.

Боже. Мне нужно было это услышать. От него.

— За три дня это уже второй человек, который умер у меня на глазах, Коэн.

— Знаю. Начинаю думать, что ты — плохая примета, убийца.

Я смеюсь. И смеюсь. А потом заставляю себя остановиться, потому что за глазами и в горле появляется ощущение наполненности, которое грозит перелиться через край.

— С Бобом и так было тяжело, — шепчу я. — Но этот парень… он не пытался причинить мне вред. Он был таким молодым, и это кажется такой тратой, и… — Я делаю глубокий вдох. — Просто всего слишком много. За слишком короткое время. Думаю, я готова к музыкальной серии, знаешь?

— Я вообще не понимаю, о чём ты, чёрт возьми, говоришь.

Я снова смеюсь. На этот раз он тоже улыбается.

Пока я не добавляю:

— Он казался таким вменяемым. А потом вдруг начал нести всю эту странную чушь, и это было не… Он звучал ненормально.

Коэн тянется ко мне, длинные пальцы проходят сквозь мои волосы, прижимаясь к коже головы. От тепла его прикосновения у меня трепещут веки.

— Это было ненормально. Но я не стану оскорблять твой интеллект, утверждая, что он нёс бессмыслицу. Это плохо, Серена.

Ещё бы.

— Из-за Константина?

— В числе прочего. — Он вздыхает. Его пальцы массируют кожу на затылке. — Да.

— Ты можешь сказать мне, кто он?

— Он был оборотнем. Около двух десятилетий назад он напрямую ответственен за гибель тысяч оборотней и людей на Северо-Западе.

Я так сильно сжимаю кулаки, что ногти впиваются в ладони.

— И теперь он вернулся.

— Он мёртв.

— Сведения о его смерти могли быть сильно преувеличены?

— Я вырвал ему сердце из груди, жевал его полминуты, а потом выплюнул в океан.

Я медленно киваю.

— Простого «нет» было бы достаточно.

Уголок его рта дёргается.

— Константин мёртв, тут нет сомнений. Но он был лидером очень разрушительной группы.

— Ещё один Альфа?

— Ничего подобного. Но некоторые считали его пророком.

Я прикусываю нижнюю губу, обдумывая.

— Не знала, что у оборотней бывают культы.

— Культы есть у всех. Это сорняки разумной цивилизации. А культ Константина был худшим из всех, потому что… — Он качает головой и оглядывается на своих приближённых, которые бездельничают в ожидании. Он крадёт драгоценное время, чтобы объяснять всё это мне. — Константин мёртв. Но его правая рука… Наше понимание их структуры власти могло быть неполным.

— Парень, который покончил с собой…?

— Ему было под двадцать. Слишком молод, чтобы быть частью первоначального культа. Сомневаюсь, что он вообще встречался с Константином.

— Он может быть моим родственником?

Коэн вздыхает, будто задавался тем же вопросом.

— У нас есть тело парня, — ровно говорит он. — Много ДНК для сравнения с твоим, мы уже этим занимаемся.

— А Константин?

— Я… — Он качает головой, не находя слов, и в этот момент — когда он выглядит таким же растерянным, как и я, когда делится со мной своим непониманием, — мне кажется, что я его люблю. Совсем чуть-чуть.

— Ладно. — Я сглатываю. Смотрю вдаль, на волны, разбивающиеся о берег. На отблеск последних солнечных лучей.

— Очевидно, они считают, что ты с ними связана. Скорее всего, ты каким-то образом родственница одного из их бывших членов. Ты очень заметная фигура, и если они возрождаются, они захотят вернуть тебя.

Ясно.

— Я могу быть той самой Евой, о которой он говорил. — От этой мысли меня мутит.

Рука Коэна ложится мне на щёку.

— Посмотри на меня.

Я смотрю. Его глаза тёмные и спокойные. Заставляют забыть, как мы здесь оказались и что ждёт впереди.

— Твоё имя, чёрт возьми, не имеет значения. Ты — моя убийца. Поняла?

У меня вырывается смешок — влажный, неровный.

— Поняла.

— Хорошо. Мне нужно встретиться с Ассамблеей. — Его большой палец скользит по моей скуле. — Хочешь пойти со мной?

Да. Всеми клетками тела.

— Зачем мне идти с тобой?

— Потому что мысль о том, что ты вне моего поля зрения, заставляет меня хотеть переворачивать эти машины одну за другой.

Я сдерживаю смешок.

— Ассамблею очень беспокоит, что ты нарушаешь свой договор. Сомневаюсь, что моё присутствие улучшит твоё положение.

— Верно. — Он задумывается. — С другой стороны, к чёрту моё положение.

Я фыркаю. Смотрю, как он поднимается на ноги. Чувствую, как сердце тяжелеет, когда он отходит.

Потом, всего в нескольких шагах от меня, он оборачивается.

— Убийца?

— Да?

Он запинается — будто слова слишком чужие, чтобы легко сорваться с языка. Но затем говорит:

— Перед тем как уйти, думаю, мне нужно обнять тебя минуту.

Я оказываюсь в его руках, не успев понять как. Он наклоняется, подхватывает меня, и мой лоб так идеально ложится в ложбинку его уже колючего горла, что это может быть только судьбой. Он поднимает меня выше — ноги больше не касаются земли — и прячет лицо у меня на шее.

Долгий, глубокий вдох. Мой пульс начинает плясать.

Он — я не планировала этого. Мне вообще не следовало так сильно к нему привязываться, но я не помню, когда в последний раз чувствовала такую близость с кем-то. Коэн тёплый, надёжный, как скалистый утёс. Ну и что, если люди думают, что мы трахаемся? Ну и что, если его сердце окажется разбитым, когда я умру через несколько недель? Ну и что, если авторитет Альфы окажется под вопросом именно в тот момент, когда стая переживает насильственные угрозы и политические потрясения..

Нет. Нет.

— Со мной всё будет в порядке, — заставляю себя сказать я, медленно отлипая от его тела, подталкивая его отпустить меня и поставить на землю. Я прикрываю вонь лжи несколькими правдами. — Я устала. Наверное, мне стоит поспать. Просто… передай от меня привет Каролине.

Он выглядит так несчастно, как бывает, когда понимаешь, что от тебя что-то скрывают. Я чувствую — по тому, как его рука задерживается у меня на плече, — что ему хочется снова прижать меня к себе. Но его мышцы расслабляются, и на этом всё заканчивается.

— Я вернусь завтра утром. Если со мной что-нибудь случится, что ты будешь делать?

— Куплю чёрную вуаль, прикинусь вдовой и обналичу твою страховку.

— Ты позвонишь Лоу. Попросишь его приехать за тобой.

— А как же твои приближённые?

Челюсть Коэна дёргается. Похоже, до него доходит какая-то горькая мысль.

— Я доверяю им свою жизнь, но, как выясняется, не твою. Лоу сможет защитить тебя лучше всех. — Его рука поднимается к моей щеке… и, не коснувшись, опускается обратно. — Ну. Сегодня ночью ты будешь в безопасности. У меня люди патрулируют вокруг хижины..

— По двум сторонам света, да.

— У меня двенадцать охранников.

— Это… — я закрываю рот. Я предполагаю, что у него хватает людей. Очевидно, главный заголовок тут: Большому мужчине нужно душевное спокойствие. — Чрезмерно, наверное. А за белоголовыми орланами кто-нибудь присматривает?

— Кто-то будет на крыше. — Он кивает, словно собирается снова уйти.

Я не могу отпустить его, не сказав:

— Прости.

Он хмурится.

— Ни в чём из этого нет твоей вины.

— Я знаю. Но тебе тоже тяжело. И он втянул сюда твоих родителей — я даже представить не могу… — Я сглатываю. — Прости, что тебе приходится с этим разбираться.

Его зубы сжимаются. В лице мелькает что-то нечитаемое.

— Если я вернусь, а с тобой что-то случится, Серена, я буду чертовски зол.

Я прикусываю губу изнутри.

— Звучит как твоя проблема.

— Да. Так и есть.

Я разворачиваюсь и ухожу внутрь хижины. Я не смотрю, как Коэн уезжает, и не прислушиваюсь к тому, как звук мотора растворяется вдали. Вместо этого иду в свою комнату, зарываюсь в гору одеял и подушек, которые каким-то образом накопила кровать, сажусь по-турецки с телефоном в руках и делаю единственное, что имеет смысл.

Серена: Ты бы любила меня меньше, если бы меня звали Ева?

Мизери: Да.

Мизери: Но не прям уж сильно.

Я зарываюсь лицом в подушку, смеясь и плача одновременно.

***

Я просыпаюсь через несколько часов — и горю. Я обливаюсь потом.

Меня трясёт.

Боль настолько жгучая, что я готова на что угодно — на абсолютно что угодно, лишь бы её не чувствовать. Даже на нечто столь радикальное, как смерть.

Я скатываюсь с кровати и тащусь в душ. Из меня вырываются громкие всхлипы, и я хлопаю ладонью по рту, пока не вспоминаю, что Коэн не вернётся до утра. Если я воспользуюсь его ванной, он не узнает. Или ему будет всё равно.

Я ковыляю по коридору, делая три остановки — две, чтобы безрезультатно давиться рвотными позывами, и одну, чтобы просто ненадолго рухнуть на пол. Как это обычно и бывает, говорю я себе. Абсолютно нормально. Проходите, тут не на что смотреть.

Голова кружится, когда я поднимаюсь. Помогает то, что мои когти каким-то образом вылезли — есть чем вцепляться в деревянные стены, подтягивая себя в полусидячее положение.

Ты молодец, Серена. Ева. Убийца. Кем бы ты ни была.

Моё сердце никогда не билось так быстро — ни после спринта, ни даже после убийства. Я вспоминаю, как доктор Хеншоу перечислял способы, которыми лихорадка может привести к моей смерти: септический шок и общее воспаление. Повреждение мозга и гибель нейронов. Обезвоживание. Сердечная перегрузка. Мне всегда больше нравился вариант с метаболическим дисбалансом, но, может, так я и умру? В любом случае, сообщаю я своему телу, всё заканчивается холодной водой. Это не обсуждается.

Я вваливаюсь в ванную Коэна. Нижнее бельё и фланелевая рубашка насквозь пропитаны потом, и их больно отдирать от кожи. Я открываю кран, убеждаюсь, что вода ледяная, и когда чувствую, как желудок скручивает, чтобы исторгнуть что-то наружу, я спотыкаюсь обратно к раковине.

И тут я вижу свои глаза.

Я замираю, потому что это — ново. Или, возможно, во время прошлых приступов жара я просто ни разу не смотрела на себя в зеркало. Мои зрачки сжались до булавочных головок. Будто радужки — это яйца, и кто-то проколол их иглой. Тёмно-карий цвет растекается, заливая белки, как лужа чего-то вязкого, почти похожего на кровь..

— Серена.

Я оборачиваюсь. Сердце ухает вниз. Коэн во вчерашней одежде — должно быть, только что вернулся. Он глубоко вдыхает, глядя на моё почти обнажённое тело, на тяжёлые капли пота, катящиеся между грудей. На горячий румянец, покрывающий кожу. На мои глаза, продолжающие «утекать» в самих себя.

— Прости, — мой голос хриплый. Слабый. Я заставляю себя глубоко вдохнуть, потому что мне нужна — холодная вода. Я не могу сейчас с ним разбираться. Я крепко обнимаю себя, забывая о собственных острых когтях, игнорируя, как они прокалывают кожу на рёбрах. — Л- лучше, если ты уйдёшь.

Его глаза в тени. Он делает шаг вперёд, принося с собой прилив его запаха — безопасного, чистого, здорового и.. О боже. Секс. Он такой восхитительный, такой неприличный, такой фундаментально эротичный, что я хочу его даже сильнее, чем холодную воду. Которая нужна мне, чтобы выжить.

— Пожалуйста, Коэн. Мне нужно, чтобы ты ушёл.

— Где болит? — Он подходит ближе, явно не осознавая, что я сейчас пугающая и непредсказуемая. Его тепло должно бы меня раздражать, но по какому-то биологическому чуду оно не усиливает жар. — И насколько сильно?

— Всё нормально. Мне просто нужно.. — Я не выношу его взгляда. Отворачиваюсь и снова ловлю своё отражение в зеркале. Всё ещё хуже, чем было: глаза поглощены поднимающейся волной тёмно-зелёного, и… — О боже, — шепчу я, тянусь к ним, но Коэн перехватывает оба моих запястья у меня за спиной. Другой рукой он обхватывает мою грудь, прижимая меня к себе.

— Твои когти снаружи, и ты уже истекаешь кровью. Тебе нужно стоять спокойно.

— Мои глаза..

— Всё в порядке.

— Но они..

— Серена. — Этот голос Альфы. — Успокойся.

Я успокаиваюсь. Примерно на секунду. Потом паника поднимается выше, сильнее.

— Это ненормально.

— Перестань на них смотреть. Глубоко дыши.

— Я не могу. Что происходит?

— Не смотри на них.

Слёзы катятся по моему лицу. Я вот-вот взорвусь.

— Но почему они..

Кулак Коэна выстреливает вперёд, разбивая зеркало, и моё отражение рассыпается на тысячу мелких осколков.

— Вот. Теперь они этого не делают. — Его ладонь ложится мне на лоб. — Ты горишь. Это ведь не в первый раз, да?

Да. Нет. Я не знаю.

— Ответь мне.

— Н- нет.

— Умница. Это лихорадка?

Я киваю, и от простого движения у меня кружится голова. Я ещё сильнее оседаю на Коэна. Ткань его одежды можно описать только как оскорбительную. Мне нужно, чтобы он её снял.

— Холодные ванны помогают сбить жар?

— Да.

Он бросает взгляд на почти полную ванну. Через секунду я уже под водой. Где-то на задворках сознания я отмечаю удивление. Потому что Коэн залезает в ванну вместе со мной — в одежде — и притягивает меня между раздвинутых ног. Внезапный ледяной холод ощущается как единороги и котята, строящие крепость из подушек на розовом облаке, а потом поедающие ведёрко глазури.

— Лучше? — спрашивает Коэн.

Я киваю. Мягкая тяжесть его губ касается моего виска.

— Ты ещё что-нибудь делаешь?

Я качаю головой. Открываю рот, чтобы сказать Коэну, что через секунду шок вырубит меня, и я проснусь через пару часов, дрожа. Что он должен отпустить меня. Что люди в моём состоянии могут причинить вред окружающим. Но одна его ладонь широко ложится мне на живот, другая обхватывает внутреннюю сторону бедра, и хотя это, возможно, самый постыдный момент в моей жизни, я слишком устала и мне слишком хорошо, чтобы делать что-то, кроме как уснуть.