Unknown

Глава 4

Он вытирается полотенцем после душа, звонок включён на громкую связь. Это даёт ему надежду, что он мог неправильно всё понять.

— Ты серьёзно? — он не ждёт ответа Лоу. По большому счёту, Лоу не шутит. — Кто, блять, подал ей эту идею?

— Мэдди Гарсия спросила.

— Да твою мать. Это же человеческий губернатор, который изначально и слил её существование прессе. Пусть посасывает дерьмо через соломинку.

— Мы не можем быть уверены, — пауза. — Но да. Скорее всего, это была её команда. И когда самого факта существования гибрида оказалось недостаточно, чтобы склонить общественное мнение, она попросила Серену публично выступить. Серена согласилась.

— И ты ей позволил.

— Я не имел права голоса.

— Ты вообще понимаешь, в какой опасности она окажется после этого? То, что она будет известна как моя пара, не защитит её ни на территории вампиров, ни на человеческой.

— Серена считает, что выгоды перевешивают риски. И, Коэн… — вздох. — Как бы сильно ты это ни ненавидел, Мизери ненавидит ещё больше.

Он в этом сомневается.

— Но, — продолжает Лоу, — если сестра Серены готова признать, что из этого может выйти много хорошего, то и ты тоже должен..

— Я, блять, не буду.

— Настолько плохо? — спрашивает Лоу после долгого молчания.

Нет. Гораздо хуже.

Два с половиной месяца назад

Территория людей

Больше всего на свете — а здесь есть что ненавидеть — я ненавижу липкий жар студийных софитов. От него по позвоночнику стекают крошечные капли пота, а кожа спины прилипает к блузке («Светло-розовой!» — по просьбе Аны).

— Мы выкрутили кондиционеры на максимум, — извиняющимся тоном говорит один из продюсеров, — но губернатор Гарсия прислала больше двадцати агентов Секретной службы для вашей охраны. Мы работаем минимальным составом, но студия просто не рассчитана на такую толпу.

Я улыбаюсь, благодарно киваю. И думаю о том, знает ли он, что помимо людей здесь ещё около пятнадцати оборотней под прикрытием. Половина — от Коэна, половина — от Лоу.

— Мэдди сказала, что обеспечит безопасность. — напомнила я им два дня назад, когда они вводили меня в курс плана. — Вы ей не доверяете?

Дипломатичное «Да, но…» от Лоу полностью перекрылось коротким «Нет» от Коэна. Его любимое слово в сочетании с любимой интонацией.

Я наклонила голову, с интересом глядя на него.

— Ты вообще кому-нибудь доверяешь?

— Своей драгоценной жизнью, убийца? А как иначе?

Вот он, Коэн, в двух словах. Насмешливый, непроницаемый и, возможно, даже слегка жестокий. Зато он умеет добиваться результата.

— Мы выходим в эфир через пять минут, — напоминает продюсер. — Вам ещё что-нибудь нужно?

— Нет, спасибо, у меня всё есть.

В нескольких шагах от меня звёздная журналистка, которая будет вести интервью, записывает подводку:

— …ответ, которого каждый человек ищет уже целый месяц: когда родился первый известный гибрид оборотня и человека? Как ей удалось оставаться незамеченной до начала двадцатых? Какой была её жизнь? Кто она — и, главное, почему она выходит на публику именно сейчас? Оставайтесь с нами, чтобы узнать больше…

Я выпадаю из реальности. Диссоциирую. Стараюсь не думать о том, что поставлено на карту. Как ни странно, выход на телевидение с рассказом о собственной инаковости может ощущаться… отчуждающе. Одиноко. Мизери и Лоу настаивали на том, чтобы быть здесь, но чем менее очевидна моя связь с Юго-Западом, тем лучше для Аны. Присутствие Мэдди лишь подогрело бы (совершенно справедливые) слухи о том, что я — её тщательно подобранная политическая пешка. Да и не могла же я попросить Дэнни — последнего парня, с которым встречалась до того, как узнала, что я оборотень, — пойти со мной в качестве пары, пока я совершаю каминг-аут как Гибрид, Чьё Существование Слили Прессе.

Поэтому — Коэн.

Свет сцены размывает толпу за камерами, но самый высокий силуэт — со скрещёнными руками, суровый — может быть только его. Я улыбаюсь в его сторону, прекрасно понимая, что даже если бы смогла разглядеть его лицо, в ответ не получила бы ничего.

Он настолько против того, что я собираюсь сделать, что это почти смешно. Его неодобрение вибрирует сквозь время и пространство, якорит меня в этом мгновении. Всё остальное здесь кажется ненастоящим.

— Готовы? — спрашивает интервьюер, усаживаясь напротив меня. Она старше. Элегантная. По её запаху понятно, насколько она считает меня тревожащей, но покерфейс у неё титановый. Честно говоря, я впечатлена. — Именно это сейчас видят зрители дома, — она указывает на мониторы. — Интервью с генетиком, которое я записала вчера.

Дорога в эту теплицу под названием «студия» была вымощена мазками изо рта, заборами крови и лабораторными анализами. Шесть независимых групп учёных подтвердили, что я — «межвидовой гибрид» (латынь, если я правильно понимаю, для слова «урод»), а не, как постановили некоторые эксперты и тролли в соцсетях, «мошенница, несущая чушь ради хайпа».

— …считалось невозможным. У нас нет данных о гибридах даже на территориях вроде Европы, где оборотни и люди живут куда более переплетённой жизнью. Что изменилось?

— Наиболее вероятная гипотеза заключается в том, что в североамериканских стаях произошли случайные генетические мутации.

— Какие именно мутации?

— Без большего объёма данных сказать невозможно. Я бы предположил мутации в генах, отвечающих за распознавание гамет, или в регуляторных генах. В конечном счёте, эти мутации сделали оборотней репродуктивно совместимыми с людьми.

— И эти мутации затрагивают всех оборотней по всему миру?

— Маловероятно. Стаи, как правило, самодостаточны и изолированы. Например, такие стаи, как Северо-Запад и Юго-Запад, являются союзниками, что может подразумевать генетический обмен. Но, по мнению большинства человеческих наблюдателей, эти две стаи редко взаимодействуют с стаями Новой Англии. То же самое касается и других североамериканских и европейских стай: связей между ними крайне мало.

— Так каковы шансы, что люди и оборотни станут единым видом?

Генетик смеётся.

— Я бы не стал об этом беспокоиться. Учтите, большинство гибридов бесплодны.

— А эта?

— Маловероятно, что она сможет иметь детей — и с людьми, и с оборотнями. Различия в структуре хромосом затруднят формирование жизнеспособных гамет…

Вот что это такое — внетелесный опыт. Моя душа болтается где-то под потолком, зацепившись за ферму, словно за рукоход, и смотрит вниз на моё неподвижное тело, которое впервые узнаёт, что, возможно, не сможет иметь детей.

Впервые.

Перед десятками людей.

Из уст человека, который отмахивается от этого как от наилучшего сценария.

Всё нормально, напоминаю я своему телу, пока внутренности желудка будто сдирают в кровь. Это ничего не меняет. Это — наименьшая из твоих проблем. Ты знала, что будет запредельно хреново, когда соглашалась на это. Держись. Сконцентрируйся на..

— …что заставило вас выйти к публике и поговорить с нами? — спрашивает интервьюер.

Мы в эфире. Я включаюсь. Ныряю обратно в момент.

— Честно говоря, осознание того, что альтернатива — позволить другим контролировать повествование. — Я улыбаюсь той же уверенной, собранной улыбкой, с какой раньше предлагала материалы редактору или очаровывала парня из пиццерии, чтобы он дал мне кусок с максимальным количеством пепперони. — С тех пор как три недели назад факт моего существования стал публичным, в СМИ появилось много неточностей. Я хотела бы прояснить ситуацию.

— Понимаю. И напомним нашим зрителям: The Herald, бывшее место работы мисс Пэрис, получил информацию о предполагаемом существовании гибридов из неназванного человеческого источника. Её достоверность широко обсуждалась. А затем, несколько дней назад, вы сделали заявление прессе, раскрыв своё имя.

— Спасибо, что дали мне возможность рассказать свою историю.

— Не могли бы вы объяснить, почему до прошлого года вы считали себя человеком?

Люди обожают хорошо поданную теорию заговора. Но выбирать блюдо и гарнир нужно очень осторожно. Взять мою ситуацию: я могла бы рассказать правду — что за мной наблюдали всю жизнь, потому что несколько деспотичных представителей человеческого, оборотнического и вампирского обществ были настолько жаждущие власти и патологически неспособны к сосуществованию, что выстроили сложную сеть неуклюжей, но десятилетиями длящейся лжи. Проблема в том, что это звучит… сомнительно. Притянуто за уши. Ответственность слишком размыта.

И, что важнее, это лишь усилило бы враждебность людей по отношению к двум другим видам — а её и так сейчас в избытке.

Поэтому, согласившись на это интервью, мы с Мэдди и Лоу засели и отработали несколько ключевых тезисов. Рабочее название нашей истории: Злой Человеческий Экс-Губернатор Запер Бедную Маленькую Меня-Гибрида В Подвале, Потому Что Он Ненавидел Мир. Это легко переваривается. Понятно. Может даже позволить среднестатистическому человеку почувствовать моральное превосходство.

Они бы никогда не заперли сироту и не лгали ей.

Они могли бы раскрыть сердце жертве несправедливости.

Они могли бы начать видеть в оборотнях людей, а не светлоглазые машины для резни.

И в конечном итоге именно этого мы и хотим добиться: заработать Мэдди Гарсии, новому человеческому губернатору, очки доброй воли и достаточную общественную поддержку, чтобы реформы стали возможны.

— Моя истинная природа была от меня скрыта. Бывший губернатор боялся, что как гибрид я могу стать символом единства между оборотнями и людьми — символом нежелательным, поскольку его политическая карьера строилась на разобщении и нагнетании страха.

— Вы говорите о бывшем человеческом губернаторе Давенпорте, который неожиданно умер в тюрьме два дня назад?

— Да.

— Это были не мы, — поспешил сказать Лоу, когда появились новости о смерти губернатора. Слишком поспешил, учитывая, что я даже не успела спросить.

— Ты уверен?

— К сожалению, да, — ответил Коэн. И в его голосе прозвучало разочарование. Хотя его вампирские и человеческие сообщники могли иметь к этому отношение. Его смерть для них весьма кстати.

Мой скромный кивок и тихое: «Да. Пусть он покоится с миром» заслуживают нескольких актёрских наград.

— Он знал, что я наполовину оборотень.

— Откуда?

— Это мы всё ещё выясняем. К сожалению, у меня почти нет воспоминаний о первых годах жизни или о моих родителях. Мы знаем лишь, что к семи годам я жила в человеческом приюте в Городе. Полагаю, во время какого-то планового осмотра один из врачей понял, что я частично оборотень, и сообщил губернатору Давенпорту. — Ничего из сказанного мной не является ложью, что для меня крайне нетипично.

— И что сделал губернатор Давенпорт?

— Тогда он знал, что я генетически наполовину оборотень, но внешне я проявлялась как человек. Тем не менее он счёл нужным держать меня под наблюдением.

— Поэтому вы выросли в особняке вампирского Залога как компаньонка Мизери Ларк. Она была предпоследним Залогом до закрытия программы.

— Верно.

— И когда у вас начали проявляться признаки оборотня?

— Около двух лет назад.

— К тому времени вы уже свободно жили в человеческом обществе, верно? Губернатор Давенпорт продолжал за вами следить?

Я киваю.

— Он организовал моё похищение и держал меня в заключении несколько недель.

— Зачем?

— Думаю, он чувствовал угрозу со стороны возможной реакции человеческой общественности на моё существование. В то время избирательная кампания Мэдди Гарсии набирала обороты, и позже она была избрана. Было очевидно, что многие избиратели хотят перемен в отношениях между людьми и оборотнями, и губернатор Давенпорт решил, что моё присутствие может ещё сильнее их мобилизовать.

— Он действовал в одиночку?

— Насколько мне известно, да. — Наглое вымарывание вампиров и оборотней, с которыми он был в сговоре. Уверена, мне ещё выскажут всё это при следующей встрече. В аду.

— Как вам удалось освободиться?

Вот тут начинается веселье.

— Я обернулась в волка и сбежала.

— Значит, вы способны оборачиваться?

— Способна. — Ложь ли это? Я уже и сама не уверена. — Но для меня это новый навык.

— В чём именно вы человек?

— Ну, моя кровь красная. Сила и острота чувств — где-то посередине между оборотнем и человеком.

— Понимаю. Серена, должно быть, вам очень больно всё это вспоминать — спасибо, что поделились. А как насчёт слухов о том, что есть и другие?

— Другие?

— Другие гибриды. В статье The Herald предполагалось, что вы можете быть не единственной, а одной из двух.

И вот он — настоящий повод, по которому я здесь. Всё остальное — Мэдди, мир, реформы, общественное мнение… да, это важно. Но не настолько, как необходимость отвести прожектор от Аны.

Поэтому последнюю неделю я провела, склоняясь над фарфоровой раковиной в ванной Лоу и репетируя хмурый взгляд до идеала. Когда я вижу, как он морщит мне брови на нескольких экранах, я понимаю: вся эта практика того стоила.

— Если существуют другие гибриды, я о них не слышала. Но с удовольствием бы познакомилась с ними.

Интервьюер слегка подаётся вперёд, готовая копать глубже. Я узнаю в её глазах честолюбивый блеск, азарт погони. Я была такой же. Я задавала жёсткие вопросы. Я хотела правды.

Теперь я хочу лишь поскорее с этим покончить.

— В статье, которая раскрыла вашу личность, — говорит она, — утверждалось, что существует более молодая гибридная девушка, живущая среди оборотней.

— А, да. Верно. — Я заставляю чтобы на лице появитлось выражение понимания. — Возможно, источник ошибся. То, что говорили о том другом оборотне, раньше относилось ко мне, когда я была моложе… Может, отсюда и возникла путаница? — Я пожимаю плечами с видом полной наивности.

— В самой статье действительно отмечалось, что источник не смог предоставить доказательств существования второго гибрида, — соглашается интервьюер.

Моя поза не меняется, но я чувствую, как мышцы буквально тают в кресле.

У меня была одна чёртова задача — и я с ней справилась. Я до безумия хочу домой и блевать в ванной, но эта женщина всё ещё задаёт вопросы.

— …вы сейчас живёте в стае Юго-Запада. Скучаете ли вы по жизни среди людей?

— Да, конечно, — отвечаю я вместо более честного: ни капли.

Дело в том, что в последнее время люди были со мной, мягко говоря, не слишком хороши. Мои бывшие коллеги из The Herald написали колонку о том, как чувствуют себя преданными и травмированными тем, что я «намеренно искажала» свою личность «да ещё и в профессиональной среде». Официант из ресторана, в котором я никогда даже не была, дал интервью о том, как я однажды заказала стейк и пообещала чаевые в сорок процентов, лишь бы его прожарили с кровью. Пит, инженер, с которым я сходила на три свидания, продал свою историю таблоиду: Я всегда подозревал, что с ней что-то не так. Ей не нравилось то, что нравится большинству женщин. Его член, он имел в виду. Я не могу поверить, что меня теперь международно полощут за то, что я отказалась спать с парнем, который сказал, что я выгляжу точь-в-точь как его мать.

Так что да. Люди у меня в чёрном списке, и я по ним не скучаю. А вот по чему я скучаю — так это по тому времени в жизни, когда словом проблема можно было назвать неработающий принтер.

— Однако, — добавляю я, — я очень благодарна за возможность проводить время с оборотнями и узнавать их обычаи.

— И что бы вы сказали тем, кто считает, что такие гибриды, как вы, представляют угрозу обществу и должны быть уничтожены?

Я любезно улыбаюсь — будто она только что не спросила меня: Каково это, когда люди хотят смотреть, как ты подыхаешь, своими бусинками-глазами?

Люблю журналистику.

— Люди вольны верить во что хотят. Но века конфликтов не принесли пользы никому, кроме тех, кто у власти. Думаю, генетический мост между двумя видами может стать предвестником лучшего будущего.

Следует ещё несколько «мягких» вопросов, и я изрекаю ещё пару благопристойных банальностей — этого вполне хватит, чтобы мне в любой момент предложили семизначный контракт на сборник афоризмов. Когда интервью заканчивается, Кoэн ждёт меня сбоку сцены с тем же выражением лица, что и всегда.

То есть совершенно недовольным.

— А вы… эм… её Альфа? — спрашивает интервьюер, разглядывая его. От неё пахнет страхом. И возбуждением.

— Конечно, — тянет Кoэн, ровно в тот момент, когда я фыркаю.

— Он скорее мой нянька.

— А она скорее заноза у меня в..

— Пошли! — почти кричу я, дёргая его за рукав клетчатой рубашки. Он единственный во всём здании не в деловой одежде. Я бы сказала, что он не получил меморандум, но, зная Кoэна , он вернул его обратно с припиской «Я делаю, что, мать его, хочу». Кровью, скорее всего.

В лифте мы вдвоём и стайка человеческих агентов за нашими спинами.

— Ты знала? — тихо спрашивает он, глядя прямо на двери.

Сердце ухает вниз. Он про то, что сказал генетик — о детях у гибридов. Я не знаю как, но уверена в этом.

— Нет.

Его челюсть ходит из стороны в сторону.

В холле телеканала к нему робко подходит парковщик:

— Сэр, ваша машина ждёт снаружи.

Бровь Кoэна — та, что рассечена шрамами, — взлетает под углом, который ясно говорит: меня никогда раньше не называли «сэр», и пусть это больше не повторяется. Я отворачиваюсь, чтобы скрыть улыбку, и именно тогда слышу:

— …вот наглость — заявиться сюда и заставить Секретную службу её охранять. Как будто мы не будем первыми в очереди, чтобы от неё избавиться.

Человек в чёрном за нашей спиной бормочет это своему напарнику. Достаточно тихо, чтобы не услышали — если бы мы с Кoэном были людьми.

Но мы не люди. И агент, по-видимому, настолько туп, что продолжает:

— Не могу поверить в её сраную породу.

Я резко оборачиваюсь, готовая вежливо попросить его повторить это мне в лицо, но Кoэн обхватывает меня за талию и притягивает к твёрдому жару своего тела. Со стороны это, наверное, выглядит как игривый, ласковый жест. Я воспринимаю его таким, какой он есть: жёсткий приказ не убивать.

— По крайней мере, не при такой публике, — легко мурлычет он мне в ухо.

Не отпуская меня, он выпрямляется во весь рост.

— Слушай, дружище, — говорит он мужчинам, одновременно расслабленно и властно.

Вот он — Кoэн, когда командует, когда направляет людей, выпрямляет позвоночники. Интересно, знают ли агенты, что он Альфа. Для меня это невозможно не заметить. Эти глаза. Его подавляющий запах. То, как трудно сказать ему что-нибудь хотя бы отдалённо похожее на «нет».

— Мне её порода тоже не нравится. Считаю ли я, что ей стоило сюда приходить? Ни хрена.

Агент моргает. Я почти слышу, как по его коже бегут мурашки.

— Женщины? Им место на кухне. Мне — нет. — Я не вижу лица Кoэна, но улыбка в его голосе леденит кровь. — Я много где бываю. Хочешь извиниться перед дамой или хочешь узнать, что это значит?

Запах от мужчины — чистый ужас с каплей стыда. Он начал заваруху, но не хочет терять лицо перед коллегами.

— Это угроза?

— Если тебе приходится спрашивать, значит, я что-то делаю не так. — Кoэн смещает меня и прижимает к своему боку.

Друг агента — старше и явно умнее — отступает шагов на пять и тянется к оружию. Как и все остальные в холле.

Кoэн игнорирует их.

— У тебя два варианта, говноед. Ты извиняешься перед дамой прямо сейчас — или ждёшь, пока тебя позже хорошенько отымеют. Выбирай. И не переживай, я не расстроюсь ни в одном из случаев.

— Я не боюсь твоих зверей. Пошли их на меня, и посмотрим, что..

— Ого. Крайне оскорбительно. С чего ты взял, что я не убью тебя лично?

В тоне Кoэна есть что-то такое, что наконец даёт мужчине понять: это не шутка. Кадык дёргается. Щека подрагивает. После нескольких секунд злого колебания он шипит мне:

— Извини.

Мои плечи бессильно опускаются от облегчения.

— Не так уж сложно, правда? — сияет Кoэн. Он протягивает руку и пожимает ладонь мужчины в дружелюбном, примиряющем жесте, который длится меньше секунды. — Осторожно, приятель. Похоже, ты поранился.

Мужчина поднимает руку и с недоумением обнаруживает, что густая красная кровь течёт по бледной коже, мимо запястья, в рукав пиджака. Он явно не понимает, что произошло, и я его не виню — я тоже не понимаю, по крайней мере до тех пор, пока не замечаю две вертикальные раны на его запястье. Когтевидные. Глубокие. И идущие параллельно длинной вене на внутренней стороне руки.

Фактически, они едва её не задели.

— Если я ещё раз услышу от тебя хоть один комментарий про эту девушку и узнаю об этом, — говорит Кoэн так тихо, что слышим только мы трое, — я перережу тебе горло.

Меня пробирает дрожь. Мужчина тяжело дышит, прижимая запястье к груди.

— Покажи, что ты понял.

Он быстро кивает.

— Очень хорошо. Пошли, Серена. — Рука Кoэна ложится мне на плечо. — Мне нужно, чтобы ты сделала мне сэндвич.

Он ведёт меня к выходу, а мне кажется, будто я двигаюсь сквозь воду.

— Кoэн?

— М?

— Что сейчас произошло?

— Ты дала интервью, которое нарисовало у тебя на спине мишень, несмотря на мои многократно высказанные и совершенно обоснованные возражения.

— Нет, я имела в виду..

Выход на улицу — как удар о стену из криков. Неудивительно: моё появление собрало толпу таких размеров, что телеканалу пришлось выставить VIP-ограждения.

— …мерзость…

— …никогда не забудем, что оборотни сделали с моим народом…

— …лгунья, ты лгунья…

— …благословлённые силой крови и кровью власти, плоть возродится и примет новые формы…

Последнее — моё любимое. И, судя по тому, как зрачки Кoэна сужаются в щели, его тоже.

Но есть и полдюжины плакатов «Мы любим тебя, Серена», «Ты такая смелая», «Ты всё ещё одна из нас», и я улыбаюсь их владельцам, пока Кoэн проталкивает меня вперёд и открывает пассажирскую дверь машины.

Он придерживает край крыши, чтобы я не ударилась головой. Когда я сажусь, он наклоняется ко мне и говорит в ухо:

— Ты там хорошо справилась, убийца.

Крики, интервью, истекающий кровью мужчина в холле — всё это уходит на второй план.

Я поднимаю на него взгляд. Даже не пытаюсь скрыть улыбку.

— Высокая похвала.

— Я не говорил, что ты была великолепна, — бурчит он, закрывая за мной дверь.

На ужин у нас действительно сэндвичи — но готовит их в итоге Кoэн, с небольшой помощью Аны.