Unknown

Глава 10

Она заплетает волосы. Наклоняет голову вперёд, разделяя пряди, не обращая ни малейшего внимания на мир вокруг. Не замечает его, застывшего в дверях. Её обнажённая шея — для него, розовая, уязвимая, доступная взгляду.

Это настолько откровенно неприлично, что ему приходится удалиться.

Именно Мизери задаёт единственный разумный вопрос:

— Как можно потерять генетическую базу данных? Ну то есть, Коэн, конечно, вспыльчивый, но даже он бы просто так не посеял..

— «Уничтожили» — более точное слово, — отвечает Джуно. — Насколько я понимаю, это был несчастный случай.

— Какого рода несчастный случай?

Джуно колеблется долю секунды.

— Пожар, кажется. Двадцать лет назад.

Я вспоминаю то, что рассказывал Алекс.

— Это как-то связано с тем, что Северо-Запад разделили на разные фракции?

— Прости. — Ещё одна почти незаметная пауза. — Я мало знаю об обстоятельствах.

Мы с Мизери обмениваемся безмолвным взглядом — она уловила ту же странную фальшь.

— А что насчёт моей… матери? — Слово звучит у меня во рту пугающе чуждо. — У людей есть базы данных?

— Ничего столь же полного, как у нас. Их реестры в основном добровольные — биотехнологические компании, предлагающие персонализированный скрининг. Это охватывает лишь небольшой процент человеческого населения на этом континенте, но я попробую.

Я чешу шею сбоку, прикидывая варианты. Проверяю почву. Я разочарована — сильнее, чем ожидала. Но ничего. Мне и не обязательно знать..

— Серена, я понимаю, что вопрос деликатный, но… — начинает Джуно. — Мизери упомянула, что вы почти не помните своё детство. Это правда?

Я киваю.

— Есть ли в ваших самых ранних воспоминаниях что-нибудь, что могло бы помочь нам сузить поиск?

— Не особо, нет. Я едва…

Как тебя зовут, милая? Ты знаешь, как связаться с родителями? Ей предстоит несколько часов в машине. Убедимся, что она будет без сознания. Ты что, дура? Терпеть не могу тупых. Ей можно другую кровать, подальше от моей? Ничего страшного. Просто пустыня. Ты что, никогда раньше не видела опунцию?

Я качаю головой.

— Я начала линейно кодировать воспоминания детства, когда мне было семь или восемь, но кое-что до этого сохранилось обрывками. Самое раннее — я в Париже, небольшом человеческом городке к северу от Города. Был апрель, и мне было… Мне определили возраст примерно в шесть лет. Мне сказали, что я сама пришла в офис Службы по делам детей и не имела ни малейшего понятия, как туда попала. — Я всегда говорю об этом отстранённо, потому что не чувствую, будто это происходило со мной. — Никто из местных меня не знал, даже когда они расширили радиус поиска. Я не помнила собственного имени, и медсёстрам надоело называть меня «девочкой». Одна из них назвала меня Сереной — в честь своей матери, и… в общем, имя прижилось. Два десятилетия — и всё ещё держится.

— Увы, не всех из нас называют в честь буквального состояния агонии, — говорит Мизери. Её ухмылка возвращает меня в настоящее.

Я улыбаюсь в ответ.

— Упущенная возможность. Мне больно это признавать, но, учитывая годы тайного наблюдения, я предполагаю, что у людей на меня есть весьма подробные досье.

— Их нет, Серена, — говорит Джуно.

— Что ж, это, безусловно, отрезвляет.

— Мы полагаем, что их уничтожила команда губернатора Давенпорта. — Она поджимает губы. — Ничего страшного. По крайней мере, пока. Если вспомните что-то ещё — позвоните мне или Лоу.

— Или мне, — хмурится Мизери. — И вообще, Серена, пришли мне свой новый номер. Чтобы я могла держать тебя в курсе кишечной активности Спарклса, как ты и просила.

— Я просила милые фото. Пожалуйста, перестань слать кошачьи какашки.

— Не-а. — Её взгляд скользит куда-то мне за спину. — Знаю, это, наверное, симптом либо переработки, либо тяжёлой депрессии, но мне очень зашёл образ «выживший после кораблекрушения без доступа к лезвиям», Коэн.

Я разворачиваюсь так резко, что едва не тяну мышцу. Коэн стоит позади, в дверях.

— Веди себя хорошо, вампирша, — говорит он Мизери тем самым ласковым тоном, который использует только с ней и с Аной. Он совсем не сочетается с его обычной ворчливостью, но каким-то образом сидит на нём идеально. И отзывается странным уколом в груди. Бьюсь об заклад, ему и правда не всё равно — нравится он им или нет.

— Я никогда не бываю хорошей, — отвечает Мизери, и через секунду я слышу, как видеозвонок обрывается.

— И давно ты здесь? — спрашиваю я.

Он пожимает плечом, разводит руки.

— А что такое время?

— Сколько ты слышал?

— Не знаю. Всё?

Я хмурюсь.

— Быть Альфой стаи — это, знаешь ли, не даёт тебе права подслушивать.

— Зато даёт право пропускать людей через шредер для бумаги и делать из того, что останется, наггетсы в форме динозавров.

Он только что пригрозил меня перемолоть, но, по крайней мере, сделал это с юмором.

— Значит, сюжетный твист ты слышал?

— Какой именно?

— Я могу быть частью твоей стаи. — Он смотрит, нечитаемый, пока я продолжаю. — Мы можем быть родственниками. Я могу оказаться твоей кузиной.

Он фыркает, явно не впечатлён.

— Ты не моя кузина.

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть кузина. Смотреть на неё — не то же самое, что смотреть на тебя.

Мне вдруг становится жарко, и я опускаю взгляд. Так. Стоп. Я что, польщена? В его словах не было ничего, что можно было бы счесть комплиментом.

— Пошли. — Он указывает мне головой. — Мы уходим.

— Куда? Ты ведь не везёшь меня обратно на Юго-Запад, правда? — спрашиваю я, поднимаясь.

— Посмотрим.

— Коэн. — Я тороплюсь за ним вниз по лестнице. — Ты сказал, что если я скажу тебе правду, ты согласишься с моим планом.

— Сказал?

— Да. — Я сжимаю в кулаке его фланелевую рубашку. Похожа на вчерашнюю, только зелёная и без крови вампиров. — Пожалуйста, — говорю я, когда он удостаивает меня взглядом. Он стоит слишком близко. Или это я слишком близко к нему. — Позволь мне поехать с тобой в Логово. Кто знает, может, я там родилась.

— Так сильно хочешь быть моей кузиной, а?

Я закатываю глаза.

— Знаешь, вся эта таинственность и «я-гениальный-кукловод» не так уж очаровательны, как тебе..

— Расслабься. Я не везу тебя обратно на Юго-Запад. — Он, должно быть, чувствует, что я в шаге от того, чтобы его обнять, потому что наклоняется ближе и приказывает: — Уменьши градус.

— Что?

— Этот взгляд. Как будто я собираюсь отвезти тебя в приют выбирать нового котёнка. Это не будет весело. И я не поселю тебя в очередной изолированной хижине посреди нигде.

— Тогда куда мы едем?

— Ты сказала, что хочешь быть наживкой. — Его улыбка не сулит ничего хорошего. — Пора насадить тебя на крючок, убийца.

***

— Тебе нужно поесть, — говорит он, когда машина выезжает с подъездной дорожки.

Я смотрю на тсуги и ели, выстроившиеся вдоль дороги, прижимаясь носом к холодному стеклу, и бормочу:

— Мне нормально.

Особенность этого места в том, что чем дальше на север мы забираемся, тем оно становится красивее. Драматичное. Немного таинственное. Пышное и насыщенное. Я различаю миллион оттенков зелёного. Всё здесь возвышается над тобой. Бесконечные торчащие деревья, упругая мшистая подстилка, вода, текущая всегда и повсюду — яркая, потусторонняя, такая живая, что и мне самой хочется жить.

— Ты много какая, но «нормальная» — точно не про тебя.

Я бросаю взгляд на Коэна, который чем-то напоминает этот пейзаж: походный, отстранённый, мрачный. Дикий и пасмурный.

— Наверное, приятно, — задумчиво произношу я.

— Что?

— Быть тобой. Знать всё.

— Да, — соглашается он. — Вполне.

— Есть ещё какие-нибудь неудовлетворённые уровни в моей пирамиде потребностей, о которых мне стоит знать?

— Ты не высыпаешься. Немного обезвожена. Но больше всего меня беспокоит голод.

— Я же сказала. Аппетит у меня был..

— Низкий. Это нормально. Мы найдём что-нибудь, что ты сможешь удержать.

Раньше подобное поведение моментально ставило крест на свидании: Да нет, ты хочешь ещё выпить; обещаю, тебе понравится этот фильм; тебе нужен кто-то, кто тебя действительно понимает, детка, позволь мне позаботиться о тебе. Но с Коэном это меня почти не задевает. Может, потому что с бывшими всё это ощущалось как фальш, игра в переодевания. А Коэн заботится о тысячах людей. Его работа, его призвание, миссия всей его жизни — понимать, что нужно оборотням на его территории. Так что нет ничего невероятного в том, что он возьмёт на себя ещё одного человека. Даже если я окажусь самым обременительным из всех.

— Мы вообще вернёмся в ту хижину, где я жила?

— Нет. Она в нескольких часах езды, — он хмурится. — А что? Хочешь принести цветы на могилу Боба?

— Во-первых, ты оставил труп Боба ровно там, где он упал. Его, скорее всего, уже съели бобры.

— Э-э. Бобры разборчивые.

— Во-вторых, нет. Просто… все мои вещи там.

— Твои что?

— Одежда.

— Уверен, мы сможем купить тебе новый мешок из мешковины.

— Ладно… спасибо. Но там есть и другие вещи, которые я не могу заменить.

— Например?

Я быстро перебираю в голове подходящий ответ. Пресловутый спутниковый телефон? Спортивные напитки? Ради них точно не стоит ехать несколько часов. Может, сильные обезболивающие, которые доктор Хеншоу дал мне на случай, когда всё станет совсем плохо, Серена. А оно станет. Но я не могу сказать Коэну о них — так же, как не могу сказать, за чем на самом деле хочу вернуться.

Поэтому я вру.

— Моя плюшевая игрушка.

— Твоя плюшевая игрушка.

— Ага. Ана подарила.

— Вот как?

— Купила мне на своё ежемесячное пособие. — Которое почти равно моей прежней зарплате. Мизери совсем не строга с этим ребёнком. — Я сплю с ней каждую ночь.

Он смотрит на меня так, будто раздумывает, не постелить ли плёнку и не разделать ли меня прямо на ней.

— Она для меня важна, — слабо добавляю я. — Что? Ты не веришь, что семьёй может быть девочка и её розовый плюшевый пингвин?

— Категорически не верю.

— Какой ты предвзятый.

— Рад, что ты наконец заметила.

Спорить с ним бессмысленно. Я широко, демонстративно зеваю и позволяю голове завалиться набок, к стеклу, делая вид, что засыпаю. Его фырканье ясно даёт понять, что он мне не верит, но мне всё равно. Как бы мне ни хотелось его пырнуть, его запах безопасный и тёплый — укрывающий и всепоглощающий, как дугласова пихта.

Я стараюсь забыть о хижине — прежде всего стараюсь не думать о письмах, которые спрятала на дне комода. И спустя некоторое время погружаюсь в первый по-настоящему спокойный сон за долгое время.