Unknown

Глава 16

Он сказал ей, что никогда не прикоснётся к ней, потому что не хочет её достаточно сильно; на самом же деле он никогда не прикоснётся к ней, потому что хочет её слишком сильно. Притворство, как ему казалось, было милосерднее для них обоих.

Я всё ещё пытаюсь осмыслить последствия того, что рассказала Аманда, а она уже добавляет новое:

— …для него мало что изменилось. Твоё присутствие — вот что выбивает его из колеи. По крайней мере, мне так кажется. Коэн не из тех, кто будет ходить и жаловаться на неудовлетворённое состояние своих яиц. И на клятву он, похоже, никогда особо не реагировал. Он живёт с ней уже двадцать лет, но сомневаюсь, что она была для него бременем. Я вообще никогда не видела, чтобы он смотрел на женщин, так что…

— Почему?

— Прости?

— Лоу с Мизери. Я знаю, что у Альфы одной из стай Новой Англии есть пара. Это правило придумали специально для Коэна?

Аманда устало трёт глаза.

— Всё сложно.

— В каком смысле?

— Клятва целибата раньше была обычной практикой в стаях. Смысл в том, что если стая отдаёт Альфе абсолютную власть, Альфа должен гарантировать, что благополучие стаи для него — превыше всего. Но если каждое решение должно приниматься во благо стаи…

— …то другие приоритеты становятся угрозой, — заканчиваю я, начиная понимать. — Например, партнёр. Или дети.

— Именно, — бормочет она, нахмурившись и делая глоток кофе.

— Но ты с этим не согласна?

— Я… В теории это имеет смысл. Но влюблённость и построение отношения — не всегда то, что можно контролировать. И это ещё без учёта вопроса биологических пар. Лишь у крошечного процента из нас они есть, но когда они появляются… — Её взгляд поднимается к поляне над нами. Коэн и почти такой же крупный, как он, волк цвета олова рычат друг на друга. — Это было трудное правило. К тому же некоторые Альфы принимали клятву, а потом просто её игнорировали.

— Тайная семья с дефицитом витамина D в подвале?

— В подполье, на чердаке. В зависимости от типа почвы и глубины промерзания, но да — примерно так, — фыркает она. — Правило устарело. Некоторые стаи начали его игнорировать, другие постепенно от него отказались. Но были и накладки.

Она делает ещё один глоток, на этот раз медленнее.

— Хотя, если хочешь моё мнение… Впрочем, ты не спрашивала, так что..

— Я бы очень хотела его услышать, — торопливо говорю я.

— Тогда приготовься к лекции мирового уровня.

Она поворачивается, её колено задевает моё.

— Альфы — это люди. А люди совершают ошибки. Именно поэтому у стай есть системы сдержек и противовесов. У нас есть Ассамблея, которая при необходимости может оспорить решения Альфы. Правила — это хорошо, но они могут влиять лишь на поведение. Они не способны контролировать нечто столь личное и хаотичное, как чувства, так что…

Она останавливается, возможно, осознав, что действительно пустилась в тираду. Когда она продолжает, её голос звучит мягче:

— Лет семьдесят назад правило начали постепенно отменять по всей Северной Америке. Стая Среднего Запада была в авангарде этого процесса. И примерно через десятилетие начали просачиваться первые сообщения о том, как лидеры злоупотребляют своей новой свободой. Альфа, который переспал с половиной собственной стаи. Привилегии в обмен на секс. Всякая услуга за услугу.

Меня мутит.

— Его остановили?

— Его вызвали на поединок, и сейчас он удобряет самый прогорклый початок кукурузы в мире. Но это выглядело как поучительная история. Северо-Запад решил сохранить клятву целибата, и в последующие десятилетия наши Альфы, казалось, были с этим в порядке. Не все же хотят быть сексуально активными или состоять в отношениях, понимаешь? Это была проблема на потом.

Аманда прикусывает нижнюю губу.

— А потом настало.

— Это было сорок лет назад? Альфа до Коэна?

— Чуть меньше. Но да.

Она ставит кружку, словно ей понадобятся обе руки.

— Она была потрясающим Альфой. И к тому же была влюблена — и не собиралась этого скрывать. Она попросила Ассамблею отменить клятву. По словам моей матери, тогда Ассамблея представляла собой сборище старых брюзг, чьим главным хобби было грозить кулаками облакам. Или, может быть, они просто были осторожны. Они изучили каждый известный случай злоупотреблений со стороны Альф, придумали сотню сценариев, в которых отмена клятвы приводила бы к метеоритному дождю и вымиранию всей аэробной жизни, — и отказали ей.

— Поэтому эти группы и отделились?

— Ага. В тот год я родилась в ядре стаи. А группы.. Даже после разделения у большинства членов всё равно сохранялся инстинкт объединяться под одним Альфой. Ассамблея продолжала существовать как структура, обеспечивающая хорошие отношения между группами, которые образовали свободный союз. И с годами, по мере избрания новых лидеров групп, её состав становился всё более прогрессивным и… течение менялось. Казалось, что стая вот-вот снова объединится.

Её пальцы сжимаются на перилах.

— А потом на нас напали.

— Аманда, я…

— Ты сожалеешь, я знаю.

Она протягивает ко мне руку с небольшой улыбкой, сжимает моё плечо сквозь ткань свитера.

— Я это ценю, Серена.

— Я знаю, что это были люди, и я..

— Что? — её глаза расширяются от удивления. — Кто тебе это сказал?

— Бренна.

Она закатывает глаза.

— Это неправда, и это дерьмовое прочтение того, что… люди были вовлечены, да, но настоящая ответственность лежит на оборотнях.

— Вау. Обе мои расы. Какое совпадение.

Аманда смеётся, сжимает меня в последний раз и отпускает.

— Ты в этом не виновата больше, чем я. Или Коэн. Ему было пятнадцать, но он взял власть, нейтрализовал угрозу, убедил группы, что вместе мы будем сильнее. А когда условием Ассамблеи стало возвращение клятвы целибата…

— Он согласился, — киваю я, игнорируя тяжесть в желудке. Коэну не нужно моё сочувствие.

— В этом есть что-то забавное. Коэн вообще-то делает всё, что ему вздумается. Он не встречал правила, которое не любил бы нарушать. Но клятва… тут он педант. — Небольшое пожатие плечами. — Просто я не уверена, что сейчас ему хочется таким быть.

Я не понимаю этого, тяжесть оседает на груди. Коэн — могущественный мужчина с почти безграничными ресурсами и обожанием масс. Некоторых масс. У него даже есть собственный подпольный бойцовский клуб — мечта любого тридцати шестилетнего подростка.

И всё же решение отказаться от отношений не может быть лёгким, особенно в пятнадцать лет. И… почему он мне не сказал? При нашей первой встрече он сообщил мне, что я его пара, но о клятве не упомянул ни слова.

Этот разговор — не приглашение. Даже когда я неловко позвала его на свидание…

Нравлюсь я тебе или нет — мне, честно, всё равно.

И прошлой ночью…

Я же сказал. Мне это неинтересно.

Он сделал так, будто просто не хочет быть со мной. Ни разу не сказал, что ему нельзя.

— Мы тут подумали… — мужской голос прерывает мои мысли.

Я поднимаю взгляд и вижу Соула и Йорму, стоящих перед домиком совершенно голыми. Я нарочно держу взгляд выше их шей и стараюсь не подавиться собственным дыханием.

— Привет, ребята.

Соул ухмыляется и подмигивает мне, как это обычно делают.

— Привет, милая. Мы с Йормой были неподалёку, чтобы…

— …получить от Коэна по морде? — подсказывает Аманда.

— Да, это. И мы вспомнили, что вчера вечером ты говорила, как любишь готовить. Ну и решили, что, наверное, ты что-то сделала на завтрак, а поскольку на глаз порции сложно отмерять, у тебя могли остаться остатки. Не хотелось бы, чтобы они пропали, понимаешь?

Я сдерживаю улыбку.

— Что вы хотите?

— О, мы не хотим тебя напрягать. Просто если у тебя есть что-то, что ты всё равно собиралась выбросить…

Я поворачиваюсь к Йорме, который ценит прямоту и терпеть не может чепуху.

— Чего он хочет?

— Французские тосты, пожалуйста, — говорит Йорма. — И сосиски на гарнир.

— Ты совершенно не обязана готовить для этих неудачников, — говорит Аманда. Потом добавляет: — Но если будешь, пожалуйста, помни, что я тоже не завтракала.

Я ухмыляюсь.

— Тогда заходите.

Меньше чем через час моё кулинарное эго раздувается до размеров квазара. Из окна я наблюдаю, как Йорма, Соул и Аманда прыгают с крыльца Коэна и прямо в воздухе превращаются в величественных волков. Я провожаю взглядом их гибкие силуэты, пока они не исчезают. И в этот момент у меня звонит телефон — номер неизвестный.

Раньше я бы скорее съела стекло, намазанное гонореей, чем ответила на такой звонок. Но при моём нынешнем социальном образе жизни с высокой отдачей у меня всего два контакта: Мизери — сохранённая по памяти, и Коэн — запрограммированный заранее. А значит, я не в том положении, чтобы отклонять звонки с неизвестных номеров.

— Это Джуно, — говорит голос на том конце, и я с облегчением оседаю. На отражение финансового мошенничества у меня сейчас просто нет эмоциональных сил. — Люди ответили мне по поводу твоей ДНК.

Я выпрямляюсь.

— Есть новости?

— И да, и нет.

— Давай.

— Как ты знаешь, чем более отдалённое родство, тем меньше общих сегментов ДНК, а значит, снижается вероятность выявления..

— Джуно, — перебиваю я, с усмешкой.

— Да?

— Можешь просто сказать, что вы выяснили.

Пауза.

— Я бы не хотела, чтобы ты подумала, будто я сомневаюсь в твоей способности понять научную сторону..

— Можешь снисходить ко мне в любое время.

— В таком случае, — она глубоко вздыхает, — семья твоей матери, по всей видимости, происходит к западу от хребта Соутут.

Хребет Соутут. Где я это уже слышала?

— Это же часть Скалистых гор?

— Верно.

Я представляю карту. Бессмысленные границы штатов, нарисованные людьми, которые столетиями не бывали на этих территориях, разрезая их как попало.

— Район озёр, да?

— Верно, — повторяет она.

— Граничит с… стаей Среднего Запада?

Полудоля секунды тишины.

— Вообще-то, это ближе к восточной границе территории Северо-Запада.

Это подтверждало подозрения Джуно, что и мой отец был отсюда.

— Есть какие-нибудь родственники-люди, с которыми мы могли бы поговорить?

— Самые близкие из найденных — дальние кузены. Не говоря уже о…

— О том, что мы оборотни, и нас могут встретить с автоматом?

— Звучит не так уж неправдоподобно.

— Согласна. Хм.

От твоей матери, — было сказано в записке. Коэн решил, что это розыгрыш, но моя мать была из этих мест, так что… а вдруг она всё ещё здесь? Она человек и вряд ли смогла бы проникнуть на территорию Северо-Запада незамеченной. Но, может быть, у неё есть друг-оборотень, который передал записку за неё. А если это мой отец? Может, он до сих пор в стае? Маловероятно, учитывая, как мало там осталось достаточно взрослых членов. Но всё же.

Я сдуваю прядь волос с глаз. Сквозь стекло вижу, как Коэн неторопливо возвращается, ветер играет в его тёмной шерсти.

— Прости, Джуно, мне нужно идти. Спасибо тебе за это.

— Серена, можно я скажу Мизери? Я уже знаю, что она спросит. Она очень…

— Любопытная?

— Да. Когда речь идёт о тебе.

— Можешь рассказать ей всё, но если эта информация пришла к тебе через компьютер, она, скорее всего, уже и так всё знает.

— Идеально. Это избавит меня от этически сомнительного разговора.

Я смеюсь, подливаю свежий кофе и отправляю сообщение:

Серена: Не могу не заметить, что либо ты так и не спросила у Лоу, как пятнадцатилетнему мальчику удалось объединить целую стаю, либо держишь ответ при себе.

Мизери: Лоу на юге по делам стаи. Я всего лишь одинокая, брошенная невеста.

Серена: Только не иди в озеро, не покормив сначала СпарклCа. Кстати, как там мой мальчик?

Мизери: В последний раз, когда я проверяла, его кишечник был счастлив и продуктивен. Он может выглядеть как переросший хомяк, но срёт он, как лев.

Серена: Прекрасно. Раз уж твоя интеллектуальная любознательность явно на пике, можешь выяснить для меня ещё кое-что?

Мизери: Вероятно.

Серена: Мне нужно знать, что именно произошло здесь, на Северо-Западе, двадцать один год назад. Погибли оборотни, особенно старшие. Люди были вовлечены.

Мизери: Занимаюсь.

Мизери: Хотя — и, возможно, это слишком «галактический мозг» для тебя, несмотря на карьеру журналиста, — ты могла бы просто задавать вопросы? Например, тому парню, с которым живёшь? Который, к слову, был активным участником тех событий?

Серена: Все ведут себя очень уклончиво. Очевидно, это большое формирующее травматическое событие Северо-Запада, и они его не пережили. Это как та штука, о которой вы, вампиры, вечно тявкаете — с кровью и свадьбой.

Мизери: Астер?

Серена: Ага. Только это случилось не века, а годы назад, и я почти уверена, что тогда погибло всё генеалогическое древо. Тактичнее искать альтернативные источники.

Мизери: Ты мягкосердечная сучка. Я бы так никогда не смогла.

Серена: Ага. Кстати, где Ана? Прижимается к тебе? Зевает тебе в лицо? Слюнявит твою подушку?

Мизери: НИЧЕГО из вышеперечисленного.

Мизери: Но если бы это было так, она бы сказала передать привет тёте Серене и спросить, когда та вернётся ещё покататься на зиплайне.

Серена: Она просит твой телефон поиграть в «Тетрис»?

Мизери: Без комментариев. Пока.

Я наливаю кофе в кружку и ставлю её для Коэна. Собирая использованные, но на удивление чистые тарелки приближённых, я краем глаза замечаю что-то в коридоре.

Жёлтая фланелевая рубашка. Та самая, которую я стащила у Коэна и спала в ней прошлой ночью. Та, в которой я вся пропотела. Та, которую, как мне казалось, я положила в стиральную машину вместе с простынями.

— Чёрт, — бормочу я, бросаясь поднять её.

К несчастью, ровно в этот момент открывается дверь.

Коэн входит в домик в человеческом облике, заканчивая натягивать джинсы; потёртый деним мягко облегает его бёдра. Он не утруждает себя застегнуть их до конца, и… не знаю. Наверное, я могла бы поспешно отвести взгляд и даже покраснеть. Но в месте, где никого не смущает нагота, именно я делаю всё неловким.

К тому же я занята тем, что прячу фланель за спиной. Что мало что даёт, судя по тому, как раздуваются ноздри Коэна. Меня внезапно охватывает ужас: он чувствует остатки моего потного безумия?

Очевидно, да. Потому что он замирает, как статуя, и спрашивает:

— Что это?

Слова звучат почти как рычание, словно идут из самой глубины его тела.

— Ничего, — я сглатываю, улыбаюсь, пытаясь смягчить ложь. — Просто пижама. Надо постирать.

Его глаза темнеют. По позвоночнику ползёт паника.

— Я сейчас вернусь. Дай мне секунду, — умоляю я, разворачиваясь и как можно быстрее направляясь по коридору.

— Серена.

Его голос настолько жёсткий, что всё моё тело сжимается. Я замираю. Спустя долгую секунду оборачиваюсь.

— Ч-что?

— Не беги.

Я тяжело сглатываю.

— Я… Почему?

— Медленно дойди до стиральной машины и избавься от одежды.

Его голос пригвождает меня к полу. В животе что-то нарастает.

— Не заставляй меня за тобой гнаться.

Я не понимаю, зачем он это требует, но подчиняюсь: спокойно иду по коридору, пока не оказываюсь в подсобке и не вижу, как фланель тонет в мыльной воде. Я делаю глубокий вдох, прежде чем вернуться, но, когда выхожу обратно, Коэн стоит ровно там же, где я его оставила, явно не желая — или не будучи в состоянии — сдвинуться с места.

Никто из нас не упоминает только что произошедшее — молчаливый, обоюдный договор притвориться, что ничего не было. Вместо этого я беру кофе со стойки и протягиваю ему, пока он не принимает кружку с приглушённым ворчанием. Его взгляд не отрывается от моего, пока он не запрокидывает голову, чтобы сделать глоток.

Я не могу не смотреть на то, как под его небритой шеей двигается кадык. На ширину его тела, на мышцы, работающие под покрытой шрамами, несовершенной кожей. На его плотный силуэт. Его плечи и спина напрягаются, когда он ловит мой взгляд; они не расслабляются даже тогда, когда я улыбаюсь.

От его взгляда невозможно оторваться. Но большинство оборотней сложены так же, и причина, по которой я не могу отвести глаза именно от этого, кроется скорее в том, что…

Он — Коэн.

Он ведёт целые разговоры на низком рычании. Он понимает, что я собираюсь над ним подшутить, ещё до того, как шутка оформится у меня в голове. Он искажает пространство вокруг себя — и моё вместе с ним. И его глаза всегда ищут мои, словно формируя меня, проверяя, в порядке ли я, и никогда ничего не требуя взамен.

Я вспоминаю обрывочные, смутные образы, которые вижу во сне. Чувствую то же текучее, низко разливающееся тепло. Думаю о том, сколько, чёрт возьми, гражданских, уголовных, моральных и морских законов я бы нарушила, если бы просто подошла и обняла его. Может, даже сказала бы: У тебя, кстати, сиськи тоже впечатляющие.

— Что? — спрашивает он, когда я фыркаю от смеха, и я качаю головой.

— Сколько соплеменников ты перебил этим чудесным утром?

Он бормочет что-то про «нытиков», и я стараюсь не рассмеяться.

— Я сделала французские тосты. Будешь?

— Я в порядке.

Он и вчера не стал есть то, что я приготовила. Это задевает, и я не знаю почему.

— Куда пошла Аманда? — спрашивает он.

— Только что ушла. Жаль, что ты её не застал.

— И не жаль. Я на сегодня уже настоялся со стаей.

— Коэн, сейчас восемь тридцать утра.

И что? — ясно говорит его взгляд.

— Иди оденься, — приказывает он. — Мы кое-куда едем.

Я глубоко вздыхаю. Думаю обо всех тех жестоких мелочах, которые он говорил, чтобы оттолкнуть меня. О большой вещи, о которой он умолчал — той, что лучше всего объясняет дистанцию, которую он держал.

— Вообще-то нет. Мы никуда не едем. Мы немного побудем здесь. И… — я бросаю взгляд на его плечи. Его бицепсы. V-образную линию живота. — Для того, что я задумала, будет лучше, если ты не будешь одеваться.