Unknown

Глава 26

Каждый раз, когда он кладёт руку на свой член, в голове у него будет этот момент.

Я иду в свою комнату, и мы оба знаем зачем.

Точно так же, как мы оба знаем, что это значит, когда я возвращаюсь — раскрасневшаяся, вспотевшая, в одной из его футболок и больше ни в чём.

— Не сработало, да?

Вчера я толком его не рассмотрела. А сегодня ночью физическое доказательство того, что он хочет этого так же сильно, как и я, буквально лезет в глаза: твёрдый валик, натягивающий джинсы так, что это, должно быть, даже больно. Отвести взгляд мне и в голову не приходит.

— Я пыталась… — это стыдно. Я бы подумала, что такую информацию из меня нельзя вытянуть даже водной пыткой, но вот я здесь. Раздаю её бесплатно. — Я пыталась лизнуть одну из твоих ношеных футболок. У горловины.

Я заставляю себя выдержать его взгляд. Жду, что он рассмеётся, высмеет меня, но его глаза темнее, чем когда-либо. Это самый непредсказуемый коктейль неловкости, опустошения и помутнения рассудка. Нуждаться в чём-то, о чём я едва умею просить. Стоять перед человеком, который инстинктивно понимает — но не имеет права дать мне это. Как вообще об этом говорить?

Дорогой Коэн:

Розы красные

Фиалки синие

Я вот-вот вступлю в период повышенной сексуальной восприимчивости, в течение которого мне потребуется помощь совместимого партнёра.

Не мог бы ты, случайно, быть им?

Романтика.

— Завтра утром Лейла сделает мне укол прогестерона. Он должен… — я обвожу себя жестом, как ассистентка фокусника. Он воспринимает это как приглашение и изучает меня с головы до ног, отмечает каждое моё нервное движение, покачивание пяток. — Она надеется, что это всё… исчезнет. Но у неё не было препарата в офисе, так что…

Он и не пытается скрыть глубину своего хмурого взгляда, даже если в конце концов кивает.

— Ты с этим в порядке? — я чешу затылок, который кажется опухшим. Чувствительным. — Если у тебя есть возражения..

— Ни одного рационального. — Его улыбка узкая, самоироничная. Слова звучат натянуто. — Я поддержу тебя в любом случае. Сделаешь ли ты укол или решишь провести течку с кем-то другим.

Я склоняю голову.

— Кажется, ты говорил, что не врёшь.

— Разве? Наверное, ошибся. Или, может, всё изменилось. — Он смеётся. Проводит ладонью по рту. — Признаюсь, убийца, твоё присутствие в моей жизни оказалось… отрезвляющим. Чёртовски откровенным опытом. Я думал, что знаю себя, но… — он снова смеётся. — Правда в том, что если ты решишь провести течку с кем-то другим, меня придётся заковать в цепи на дне колодца и залить его бетоном.

Железа в верхней части моей спины ноет, сладко пульсируя от каждого его слова. Просит внимания.

— От одной мысли, что меня трогает кто-то другой, мне физически плохо. Так что… — я пытаюсь улыбнуться. Он тоже. Мы, кажется, согласны в том, насколько всё это мучительно. — Я слышу твоё сердце.

— Да?

— Оно… быстрое.

Как барабан. Ритмичный толчок о мою кожу.

— Наверное, чай.

— Он был травяной. Без кофеина.

— Тогда, может, из-за сегодняшнего дня. Суета, знаешь ли.

— Я видела, как ты бегаешь и дерёшься, и оно никогда не было таким громким.

— Серена. Если ты не позволишь мне навешать лапши в ответе, просто перестань задавать вопросы.

Я смеюсь. Он — нет, но маленькая голодная штука внутри меня начинает размывать мир, так что я всё равно иду к нему. И мы, должно быть, какая-то идеальная машина вечного движения — всё происходит так легко, когда моё тело скользит по его, и я оседаю у него на коленях. Его руки поднимаются, зависают у моей талии, а потом падают обратно, сжимаются в кулаки. Есть лёгкое напряжение во внутренней стороне бёдер, когда они раскрываются вокруг его бёдер. Его торс длиннее моего, и мы почти на одном уровне. Дыхание к дыханию. Бесконечно близко, даже если единственное место, где соприкасается наша кожа, — это лбы, прижатые друг к другу.

— Хочешь, чтобы я остановилась? — шепчу я.

Он ничего не говорит, и я собираюсь отстраниться, но его рука цепляется за мягкую внутреннюю сторону моего колена.

Ты знаешь, что не хочу. Останься.

— Ладно. — Я устраиваюсь глубже, стараясь создать давление на клитор. Хватаюсь за спинку дивана прямо над его плечами и осторожно трусь о его эрекцию, ощущая грубый укус ткани джинсов. Мгновенное удовольствие вспыхивает вдоль позвоночника. Трение настолько всепоглощающе хорошее, что вырывает из меня хриплый стон. Я медленно оседаю на него, пряча пылающее лицо в изгибе его шеи, обводя контур его железы носом.

Его ответ — беззвучная дрожь.

Я уже нетерпелива. Раздражена. Думаю о том, каково было бы, если бы он был во мне. Горячий, тяжёлый. Огромный. Разорвал бы меня.

Может, тебе бы не понравилось, — говорю я себе. Тебе даже не нравятся такие мужчины.

Но нет. Неважно, что мужчины, с которыми я раньше спала, скорее отрубили бы себе средние пальцы, чем стали вести себя так, будто знают, что для меня лучше, и уважали моё нежелание засыпать рядом с кем-то, кроме Мизери. Никаких приказов — только вежливые просьбы.

А Коэн… так легко представить, каким он был бы. Методичным. Уверенным. Как бульдозер. Грозным. Неостановимым. И я бы смаковала каждую секунду с ним — как делаю это всегда.

— Что бы ты сейчас ни думала, — хрипит он мне в ухо, — продолжай.

— Да?

Он кивает.

— Ты сейчас невероятно пахнешь.

— Как… чем?

— Так, будто ты позволила бы мне держать тебя здесь и трахать тебя следующие шесть месяцев. Так, будто тебе это нужно.

Я стону и вращаю бёдрами — глупый импульс. Мы оба выдыхаем. Наши мозги дают сбой, и нам приходится остановиться на несколько секунд, пока система не перезагрузится.

— Ты можешь держать меня вечно, — бормочу я ему в горло, и его член дёргается подо мной. — Так нормально? Я делаю из тебя беспорядок, и..

— Делай ещё.

Я подчиняюсь, медленно перекатываясь, смакуя каждый маленький толчок. Его кровь грохочет у меня в ушах. Я могла бы сейчас лизнуть его железу, но боюсь, что кончу — и всё закончится. А я этого не хочу. Пока нет.

— Вчера ночью, — говорит он у моей скулы, — ты уснула, а я не мог перестать думать о твоих пальцах. О том, как они были между твоими ногами. О том, как я мог бы их облизать.

Я крепко зажмуриваюсь. Представляю, как это тяжело для него.

— Что значит… воздержание. Что это вообще значит?

Он смотрит вверх, щёки тёмно-алые.

— Я подарю тебе словарь на день рождения.

— Коэн. Где граница?

— Граница везде, Серена. — Пустой смешок. Его рука скользит вверх по моей спине. Обхватывает затылок. Наши губы ближе, чем когда-либо, но так и не встречаются. — Вся моя жизнь состоит из чёртовых границ. А ты сносишь их одну за другой.

Мне так не кажется. Мне кажется, что это я стою неподвижно посреди шторма.

— А это? — ещё одно движение бёдрами, и мой клитор цепляется за что-то, от чего у меня дрожат бёдра. — А если я делаю всю работу? Если ты просто мой… мой.

— Стоп, — говорит он.

Я останавливаюсь. Глубоко вдыхаю.

— Хочешь, чтобы я отодвинулась..

— Нет, — приказывает он, не дав мне договорить. — Ты такая… мне просто нужна, чёрт возьми, секунда. — Он зажмуривается. Голова падает назад. — Я не могу кончить, Серена.

— Почему?

Он делает медленные, длинные вдохи. Собирается.

— Потому что если я не кончу, мы можем притвориться, что это не секс? Что это просто услуга для… подруги?

Он фыркает. Открывает глаза. Они абсолютно чёрные.

— Это было сексуально с той секунды, как я тебя увидел, и… у меня есть друзья, Серена, и ты — не одна из них. Но да. Так мне легче простить себя, если мы сделаем это о тебе.

Я прикусываю губу, готовая возразить, насколько это несправедливо, но останавливаюсь, сгорая от стыда. Я не хочу, чтобы ему приходилось себя прощать. Он мне ничего не должен.

— Прости. Я..

Он качает головой. Поворачивает руку так, что ладонь ложится мне на щёку.

— Тш-ш, — мурлычет он мне в ухо. — Ты вся взбудоражена. И мокрая. Всего в нескольких днях от своей первой течки. — Его зубы скользят по моей челюсти. — Всё хорошо. Я знаю, как это трудно. Я позабочусь о тебе, ладно?

Я соглашаюсь бессмысленным кивком. Нужда в моей крови поднимается волной. Я умру без этого.

— Я доведу тебя до оргазма столько раз, сколько тебе понадобится. А потом пойду в другое место и доведу до оргазма себя.

— Я могу..

— Нет, Серена. Ты не можешь. А я — могу. Я хочу, чтобы ты сказала мне, что тебе нужно, и хочу получить привилегию дать тебе это. Я хочу, чтобы ты использовала меня. — Поцелуй в ключицу. — Если ты думаешь, что есть хоть что-то, чего я хотел бы больше, чем провести свою пару через её течку, ты, блять, ошибаешься. Если это всё, что мне достанется, я выжму из этого максимум. Хорошо?

Я снова киваю — и этим открываю ему путь к своей шее. Его рот смыкается вокруг моей железы так внезапно, так ошеломляюще, что я вскрикиваю.

— Коэн, — задыхаюсь я, снова начиная двигать бёдрами. Удовольствие — ослепляюще горячее. — Так хорошо.

Изгиб улыбки.

— Для меня — даже лучше, чем для тебя.

— Невозможно. — Дыхание сбивается. — Я… я пыталась.

— М-м?

— Трогать свою железу. Но это совсем не… не так, как когда ты трогаешь меня.

— Милая. — Он слегка прикусывает её.

Меня прошибает дрожью с головы до пят.

— Это должен быть ты, Коэн. Мы как… замок и ключ? Это должны быть мы. — Я раскачиваюсь у него на коленях, требуя разрядки. Всё ближе и ближе, всё более неловко и отчаянно.

— Ты моя пара, но я не твоя. Для тебя будут и другие ключи.

Плоский, широкий язык. Когда он снова кусает меня, в этом есть что-то более жестокое. Будто он легко мог бы прокусить кожу — и хочет, чтобы я это знала.

— И я постараюсь их не убить. Обещать не могу.

— Я не хочу их, — всхлипываю я от чистого отчаяния, прижимаясь сильнее, вся мокрая, липкое бельё, твёрдые выпуклости, засосы на чувствительной коже, глубокие вдохи. — Я не хочу никого, кроме..

Первый оргазм накрывает меня с такой силой, что я вонзаю ногти в его плечи. Коэн растягивает его, вытягивает из меня всё до последней капли, почти не прикасаясь — лишь лёгкими движениями бёдер там, где мне нужнее всего. Я дрожу в его руках и позволяю ему разобрать меня по частям, пока он говорит, какая я красивая, какая хорошая, как он потерян.

Это заканчивается слишком быстро. Этого мало.

— Хорошо? — спрашивает он, и я качаю головой.

— Я больше никогда не буду в порядке.

— Ага. — Его голос хриплый. Отчаянный, но с тенью смеха. — Мы оба в жопе.

Удовольствие ползёт вниз по позвоночнику. Я сжимаю пальцы вокруг ладони Коэна — большой, шершавой от работы — и пытаюсь потянуть её к внутренней стороне бедра. Он останавливает меня на полпути.

— Почему?

— Я не могу, Серена. Если я дотронусь до тебя там — всё кончится. — Его поцелуй в щёку лёгкий. — У меня в голове есть голос, который орёт, что я должен прижать тебя, связать узлом и разодрать твою железу так, чтобы она зарубцевалась в форме моих зубов, и я очень стараюсь его заглушить.

— Значит, я могу трогать тебя. А ты меня — нет.

— Верно. Серена.. — он предупреждающе начинает, когда я беру его вторую руку, но замолкает, когда я раздвигаю его пальцы. — Что ты делаешь?

Я сжимаю его запястье и поднимаю раскрытую ладонь к своей левой груди.

— Чёрт, — выдыхает он сквозь стиснутые зубы.

— Технически, — замечаю я сквозь сбившееся дыхание, трусь о его шершавую ладонь, — ты меня не трогаешь. Я всё делаю сама. Но если это слишком..

— Нет. — Он качает головой и меняет позу, будто ему нужно это видеть, видеть, как я двигаюсь. Это недостойно. Дико. Безумно — так, что мне потом будет стыдно. Но он приказывает: — Только, блять, не останавливайся, — и я чувствую, как сильно он меня хочет, как это желание отскакивает от моих костей. Оно такое густое, всепоглощающее, что я не понимаю, как он вообще держится.

Когда я наклоняюсь и слегка прикусываю его железу, он лишь издаёт глубокий, рокочущий звук и говорит со мной так, будто я — единственный человек во вселенной:

— В первый раз, когда я тебя увидел, я подумал, что, конечно же, вселенная подсунет мне кого-то с самой идеальной парой сисек, которую я когда-либо видел, а потом тут же отберёт её у меня.

Я сильнее прижимаюсь к его ладони. Он стонет.

— Мне чертовски трудно держать от тебя руки подальше, убийца. А ты никогда ничего не надеваешь под мои футболки..

— Я ненавижу лифчики.

— Я тоже их ненавижу. Моя загробная жизнь — это просто я, смотрящий, как ты ходишь по моему дому в одной лишь моей одежде. Зная, что ты сытая, тёплая, в безопасности и такая чертовски мягкая.

— Пожалуйста. — Мне нужно кончить снова. Я нахожу место сбоку его горла, облизываю его, смакую дрожь, которая сотрясает его каждый раз, когда я подаю бёдра на его член. В некоторые движения он выгибается навстречу. Один раз мне кажется, что он сейчас кончит. Ему тоже так кажется — вдох такой глубокий, что я почти думаю, он меня сбросит.

Но у него контроль получше. Он мягко, терпеливо подталкивает меня. Говорит, чтобы я брала то, что хочу. Его голос горяч у моей щеки. Кожа его железы кормит меня чем-то взрывным. Вот почему первого оргазма было недостаточно. Мне нужен он в моей крови. Замок и ключ.

— Коэн? — бормочу я, почти на грани. — Как ты думаешь, это в последний раз? Ты думаешь, мы н-никогда больше так не будем?

Он не отвечает. Но прямо в тот миг, когда я вот-вот кончу, я слышу:

— Если бы так и было, я бы ни о чём не жалел.

И тогда мой разум гаснет, а тело вспыхивает огнём.

После я жду, что меня накроет стыд, но этого не происходит. Я наслаждаюсь липкой тканью, следами зубов, тем, как он трётся виском о мой. Колючей щетиной и бледно-зелёными венами на его предплечьях, пока он приходит в себя.

— Я могу постирать твою одежду и..

Его рука сжимается у меня на затылке. Что-то среднее между мягкой угрозой и приглашением отступить.

— Я зароюсь в них лицом в ту же секунду, как ты ляжешь спать, убийца.

От того, как сильно он меня хочет, кружится голова. Это смешивается с остатками лихорадки течки. Заполняет ноздри и вкусовые рецепторы сладкими, невысказанными просьбами. Мысль отказать ему — отвратительна, просто и ясно.

— Я так сильно хочу дать тебе то, что тебе нужно, — говорю я.

Его большая ладонь гладит мои волосы, успокаивая и меня, и его. Я зарываюсь в него и чувствую, как он вздрагивает в ответ.

— Я знаю, что ты дал клятву. И знаю, что всё это обречено. Но… Коэн. Очень мало того, чего я бы не сделала для тебя, если бы ты меня попросил.

— Серена. — Я слышу размытый край его улыбки. Тихий вздох. — Я бы выбросил свою стаю, свою жизнь и весь свой мир ради тебя. Именно поэтому я не могу тебя иметь.