Unknown

Глава 30

Она предназначена ему — но более невозможной пары и представить нельзя.

Я задерживаю дыхание, застываю, как вкопанная. Мышцы напрягаются, скручиваются, словно пытаясь удержать моё тело от разлома, не дать органам и крови вылиться на пол.

А потом Коэн говорит:

— Я подозревал это уже несколько дней, — и я рассыпаюсь.

— Что? — голос выходит тонким, надломленным. Наверное, поэтому Коэн меня игнорирует. Не смотрит на меня. Продолжает разговор с Айрин — собранный, отстранённый, будто тема всего лишь слегка занимательная. Сломанные котлы. Погода. Он, убивший мою мать.

— И всё же ты ей не сказал. Как эгоистично с твоей стороны.

— Я хотел быть уверен, прежде чем сообщать ей, что один или оба её родителя были высокопоставленными фигурами культа с заоблачным числом жертв.

Айрин усмехается.

— Теперь ты знаешь наверняка. — Она указывает на меня с театральным жестом. — Расскажи ей, что произошло в ту ночь. Избранным тоже хотелось бы знать, не так ли, друзья? Всё, что у нас было, — это гниющие трупы.

— Хорошо. — Коэн глубоко вздыхает. Поворачивается ко мне. Кладёт связанные руки на стол, опираясь на локти, и равнодушно встречается со мной взглядом.

А потом начинает.

— Каждый рейд против культа, каждый розыск тех, кто участвовал в атаках на Северо-Запад, возглавлял я. И да, именно я убил Константина. Но ты это знала. — Он подаётся ближе. — Мы нашли его в разваливающейся хижине на севере. Он понимал, что мы его окружили, и отправил своих спутников вперёд, чтобы выиграть время. Мы пробивались сквозь них. Когда я добрался до него, он был в волчьей форме. Я заставил его обратиться обратно в человека, а позже доставил его труп на территорию Северо-Запада. Я извлёк его сердце. Остальное было оставлено на утёсе — на корм стервятникам и другим падальщикам. Такова история. Ни больше, ни меньше.

Зрение расплывается — от слёз или от лихорадки, не знаю.

— Мне всё равно на него. Он это заслужил. Но что насчёт… — Я не могу связно мыслить из-за крови, грохочущей в ушах. Я ненавижу то, что чувствую благодарность Айрин за вопрос, который сама не в силах задать.

— А как насчёт Фионы, её матери? Ты убил и её?

Наконец — тень колебания. Челюсть Коэна дёргается. Через мгновение он говорит:

— Я не буду тебе лгать. Это возможно.

Айрин фыркает.

— Ты убил столько человеческих женщин, что уже не можешь их вспомнить?

— А ты прикрывала Константина столькими человеческими женщинами, что я сбился со счёта?

— Ч-что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

Он снова смотрит мне в глаза. Следа той злости, с которой он говорил о Константине, больше нет.

— Когда я сказал, что он послал своих спутников вперёд, чтобы выиграть время, Серена, я говорил всерьёз. Если ты уверена, что твоя мать была с Константином в ту ночь…

— Мы уверены, — говорит Айрин.

— Тогда да. Я убил её.

Коэн сожалеет, но не раскаивается. По его глазам ясно: он сделал бы это снова. И снова бы сожалел.

Айрин кивает, горькая, удовлетворённая улыбка изгибает её губы.

— Это был ты? — дрожащим голосом спрашиваю я. — Или Йорма? Или Аманда? Или..

— Это был я, Серена. — Его голос точен. Режущ. — Я Альфа Северо-Запада. Каждый шаг, каждое действие, каждое убийство санкционированы мной. Мои заместители — продолжение моей руки. Даже если я не вонзил зубы в горло твоей матери лично, я всё равно её убийца. Тебе правда нужно, чтобы я это объяснял? Ты так плохо понимаешь свой народ? Что я тебе говорил?

Мы не люди.

Внутри всё скручивается.

— А как же я? Почему ты не убил меня?

— Ты не стояла между мной и Константином, Серена. — На мгновение его выражение меняется. Словно он сканирует моё лицо. Каталогизирует. Сравнивает с образом у себя в голове. В его голосе становится меньше льда. Он что-то вспоминает — нечто утерянное до сих пор. — Ты пряталась.

— Что?

— В шкафу. Там была человеческая девочка с тёмными волосами. Истощённая. Она отказывалась говорить. — Он изучает моё лицо, словно стирая годы наждаком.

— Ч-что с ней случилось?

Он сглатывает.

— Я передал её социальному работнику из человеческих служб.

— Это… это была я? — шепчу я.

Пауза.

— Когда Лоу впервые рассказал мне о гибридах, мы сразу связались с человеческими службами опеки, чтобы отследить детей культа. Нам сказали, что все они учтены.

— Тогда как..

— Ложь. Скорее всего, кто-то осмотрел тебя, понял, что ты гибрид, и сообщил губернатору Давенпорту. А после этого… ты появилась в Париже, когда тебе было около шести. Но девочка, которую я передал службам, была как минимум на пару лет младше.

— Тогда, если я — это она… где я была все эти годы?

Его челюсть двигается из стороны в сторону.

— Я не знаю, — говорит он.

Мои губы дрожат. Слова даются с трудом.

— Как… как ты можешь не помнить, убил ли ты мою мать? Встречал ли меня, когда я была ребёнком?

— Серена. — Он хмыкает, но выглядит таким же потрясённым, как и я. — Я убил слишком много людей. Я сделал сиротами слишком многих.

Мне кажется, будто он убивает меня сейчас. Словно вырезает моё сердце из груди.

— Тебе никогда не приходило в голову, что, возможно, им было бы лучше среди нас, чем с людьми, которым до них никогда не было бы дела так, как нам? — резко спрашивает Айрин.

Тишина. Приходило ли? Возможно, он и этого не помнит.

— Значит, ты убил обоих моих родителей. Потом нашёл меня. А потом т-ты просто… оставил меня.

Он не отводит взгляда, не уходит от ответа. Просто кивает.

— Да, Серена. Я это сделал.

Я качаю головой. Пытаюсь вытереть щёки — не выходит. Слёз слишком много.

— Что ты чувствуешь, Ева? — с приторной добротой спрашивает Айрин.

— Я не знаю. Я… я… — Я не могу смотреть на Коэна. И не хочу. — Мне больно. И я… я так зла, а ты даже.. Она была моей матерью, единственным человеком, которому было до меня дело, а ты даже не помнишь, убил ли ты её, чёрт возьми..

Меня прерывает звук скользящего по красному дереву предмета. Я моргаю сквозь слёзы. Смотрю на него — неуместно розовый, миленький на фоне бумаги с письмом моей матери.

Это нож. Мой нож. Тот самый, который Коэн дал мне для защиты. Тот, которым я ударила Джесс. Как он здесь оказался?

— Насколько ты зла, Серена? — спрашивает Айрин. — На этого мужчину, хладнокровно убившего твою семью? Он лишил тебя детства и дома и даже не остался, чтобы убедиться, что о тебе позаботятся. Если бы он не убил Фиону, мы трое могли бы быть вместе. Не было бы приюта. Не было бы вампиров. Не было бы Северо-Запада. Ты могла бы быть счастлива. Но Коэн отнял у тебя это. Так что я спрошу ещё раз… Насколько ты зла?

— Я не.. — начинаю я, качая головой, — и замираю.

Медленно я поднимаю взгляд на Коэна. Его спокойное лицо не выдаёт и тени того хаоса, что бушует во мне. Насколько я зла?

Очень. Очень сильно.

— Вот. — Нож ложится мне в руку, уже раскрытый. — Этот мужчина был зол и причинил боль тебе и твоей семье. Теперь, когда ты зла, что ты сделаешь, Ева?

Это сон. Кошмар. Я не могу быть в сознании, сжимая пластиковую рукоять и обходя кресло Айрин — ошеломлённая, но решительная. Но я знаю, что должна сделать.

Я знаю, что это правильно.

Кто-то оттаскивает кресло Коэна в сторону, чтобы мне было удобнее. Четыре руки удерживают его, прижимая к стулу, но в этом нет нужды. Коэн не бьётся, не вырывается. Нет мольбы, нет попыток убедить меня, что я перегибаю. Он сидит спокойно, глядя на меня снизу вверх, как на королеву. Его жизнь и смерть — лишь мой выбор. Ему и в голову не придёт возражать. Если я захочу вырезать его сердце из груди, он сам разломает рёбра и ляжет для меня ничком.

Мои руки дрожат, но не слишком. Я могу это сделать. Я могу.

— Ты можешь это сделать, — напоминает Айрин. — Тебе это причитается.

Я киваю. Это моё право.

— Прости, — шепчу я Коэну, позволяя кончику лезвия скользнуть по мягкому месту сбоку его шеи. Я целовала это место. Лизала его. Зарывалась в него лицом.

Я перехватываю нож покрепче. Прости, — думаю я.

И уверенным движением перерезаю верёвки, стягивающие его запястья.