Unknown

Глава 34

Одно украденное мгновение. Потом ещё одно. И ещё.

— Не могу поверить, что Лейла об этом не упомянула!

— Она, наверное, решила, что ты и так знаешь. — Коэн слегка улыбается и продолжает барабанить пальцами по изгибу моего бедра. — Я-то точно знал.

— Это просто выносит мозг. А у Лоу тоже есть?

Он хмурится.

— Лично я этого не видел, но..

— Я не это имела в виду… Мне неинтересен член мужа моей лучшей подруги. Ну, разве что ей самой захочется, понимаешь, поговорить об этом из-за каких-то проблем. Скажем, если бы у него были сложности с эрекцией и Мизери захотела бы мне довериться, я бы не сказала: «Мне всё равно, заткнись», — но и нюдсы Лоу я бы выпрашивать не стала..

— Серена.

Я прочищаю горло.

— Кажется, Мизери пыталась меня предупредить.

— О узлах.

— Я решила, что она, как обычно, несёт чушь, и проигнорировала её.

— Понятно.

— У людей есть городская легенда, будто у оборотней надувные члены, но все считают, что это выдумка. Как и слух о том, что вампиры рассыпаются на солнце. И вот, пожалуйста: нашлась одна конспирологическая теория, основанная на реальности. Разумеется, именно та, что про гениталии.

Коэн не отвечает, и я приподнимаюсь на локте, чтобы посмотреть на него. Узел — надо же, я уже использую новое слово в полноценном предложении — спал, но я всё ещё наполовину лежу на нём, снова в ясном уме. Он играет с моими волосами, отмечает каждый сантиметр моей кожи, сжимает жир и мышцы, переходя от изгиба к кости, будто не смог бы остановиться, даже если бы захотел. Интересно, запоминает ли он каждое прикосновение — на потом. И вообще, осознаёт ли он, что делает, глядя на меня с лёгкой полуулыбкой, которая просто…

Влюблённая.

От осознания мимолётности этого — нас — у меня в животе будто камень. Мы временные. Непостоянные. Обречённые. Он заслуживает лучшего.

— Ну что ж, — говорю я легко, чуть натянуто. — Значит, секс тебе всё-таки нравится.

— А я говорил, что нет?

— Нет. Просто… — я прикусываю нижнюю губу. — Аманда сказала, что ты никогда не выглядел так, будто тебе его не хватает.

— Потому что не хватало.

Я сглатываю.

— Как думаешь… когда всё закончится, тебе будет сложнее снова обходиться без этого?

— Серена, — говорит он спокойно и чётко. — Всё это не про секс.

— Тогда про что..

— Про тебя. Всё это — исключительно про тебя.

Я сажусь, отчаянно пытаясь найти правильные слова. Простыня сползает к бёдрам, и Коэн даже не делает вид, что смотрит куда-то ещё, кроме моей груди.

— Всё ещё впечатляюще? — шучу я, борясь с желанием прикрыться. Немного неловко быть так на виду, даже после всего, что между нами было.

— Надеюсь, ты никогда не узнаешь, что я делал, думая о них.

Я краснею.

— Долгое время я жутко комплексовала из-за своего тела.

— Почему?

Я подтягиваю колени. Закрываюсь.

— Побочный эффект жизни в роли низкорослой, пышногрудой подружки высокой, элегантной принцессы, похожей на кипарис. — У меня горят щёки. — Наверное, приятно знать, что ты не разочарован тем, как я выгляжу.

— Разочарован?

— Ну да. Я имею в виду, всё могло сложиться иначе… Почему ты смотришь на меня так, будто я сказала, что крылья ангелов сделаны из овсянки?

Он выдыхает, потеряв дар речи.

— Знаешь что? Ты всё равно не поймёшь.

— Почему?

— Оставь.

— Но я хочу знать.

— Просто… — он прикусывает щёку изнутри, подбирая слова. — Ты моя пара. Я бы хотел тебя при любых обстоятельствах. И буду хотеть при любых. Но ты ещё и… — он облизывает губы. — Если бы мне дали лист бумаги и попросили перечислить всё, что мне нравится, всё, о чём я мечтал, всё, что, как я был уверен, сделает меня счастливым, — итогом была бы ты.

Сердце глухо ударяет в груди. «Хорошая фраза», — хочется сказать мне, лишь бы притупить то, как она пронзает рёбра. Не стоит тратить её на меня — я и так никуда не денусь. Но это явно не фраза. Он пытается объяснить мне что-то — то, что чувствует нутром. И я…

Кажется, я слушаю.

— Не могло быть разочарования, потому что не было сравнений, ожиданий, надежд или стандартов, которым нужно соответствовать. Есть только… — он оглядывается по комнате, ища слова. Потом его взгляд останавливается на мне. — Есть только ты, Серена.

Это невыносимо — его обожающий взгляд. Я прячу пылающее лицо в коленях и судорожно ищу хоть что-нибудь, что можно сказать, но в голове пусто, и..

— Эй. — Он притягивает меня обратно, в свои объятия. — Это течка. Чувствовать неустойчивость — нормально. Я с тобой, хорошо?

Я киваю, и он переплетает наши пальцы, поднимает мою руку и вдыхает кожу в сгибе локтя, где скапливается мой запах.

— Я мог бы жить здесь, — бормочет он. — В этой складке. — Мягкий поцелуй.

— Я думала, мои локти слишком «чёртовски острые» для твоего утончённого вкуса.

Он улыбается. Легонько кусает.

— Скоро снова начнёт нарастать. Ты будешь чувствовать всё большую потерю контроля.

— Больше, чем раньше?

— Да.

— Откуда ты вообще знаешь?

— Я Альфа этой стаи. Я знаю всё.

Я щурюсь.

— Какой квадратный корень из пи?

— Ноль целых девять.

— Ладно, надо было задать вопрос, ответ на который я знаю. Просто странно — у тебя ведь никогда не было необходимости проводить течку с..

— Я подготовился, когда ты начала пахнуть так, будто эта необходимость появится. — Он укладывает меня в изгиб своего тела, обнимая сзади. — Просто, блять, поверь мне хоть раз.

— Хм.

— Отдыхай, пока можешь, — приказывает он.

Почему бы и нет? Это приятно. Идеально, даже. Я засыпаю, устроившись у него под подбородком, всё ещё думая, что «хуже, чем раньше» — это, наверное, преувеличение. Я справлюсь.

***

Это не преувеличение. Зато я — справляюсь.

Даже лучше.

Меня накрывает к концу первого дня, в свете позднего послеобеденного солнца, — краткий проблеск ясности, пока я смотрю на широкие плечи Коэна, блестящие над мной. Он медленно покачивается внутри меня — ленивый, влажный ритм. Я только что кончила. Пару раз. Он ещё нет. Он всегда старается растянуть момент как можно дольше, и, насколько я помню, я не чувствовала себя так хорошо уже много лет. Мой мир, сведённый лишь к Коэну и нашему гнезду, светлый, добрый и полный праздника.

Я откидываюсь назад. Изучаю его приоткрытый рот, закрытые глаза, которые с каждым толчком сжимаются всё сильнее — будто ему приходится держаться изо всех сил, возводить плотину, чтобы оргазм не прорвался наружу. Наслаждение написано у него на лице. Я приглаживаю его влажные волосы ладонью и говорю:

— Коэн.

Он открывает глаза и льнёт к моей руке, как большой, наполовину приручённый зверь. Прижимается к коже под большим пальцем, оставляя прикусывающий поцелуй — приглашение продолжать. У меня внутри всё сжимается.

— Спасибо, — говорю я. — За это.

— Я же говорил, не надо..

Я выгибаюсь и затыкаю его поцелуем; с тихим проклятием он просовывает руку между моей спиной и матрасом, подтягивая меня выше.

— Пожалуйста. Тебе повезло — я такой, блять, — более жёсткий толчок, — бескорыстный.

Я резко вдыхаю, уже дрожа вокруг него. Оргазм накатывает быстро и яростно; бёдра смыкаются на его талии.

— Нет, я… Спасибо. За то, что сделал это таким..

Я не успеваю сказать, насколько это сбивает с толку своей невероятной приятностью: его узел растёт, плотный, неизбежный, и он слишком занят тем, что закидывает мою ногу к груди, чтобы услышать меня.

Так и должно быть, думаю я. Всегда.

После недель пропусков мой аппетит возвращается в самый неподходящий момент…

Я решаю сделать вид, что его не существует, и сосредоточиться на том, что стремительно становится моим самым любимым занятием в мире: метаться, извиваться и умолять Коэна сделать со мной что-нибудь — что угодно, всё сразу. К сожалению, он и правда основательно подготовился к течке. Он не просто выучил наизусть какие-то брошюры из врачебного кабинета — он ещё и воспринимает их слишком буквально.

Мы можем продолжить после того, как ты съешь клубнику, — говорит он.

Ещё глоток сока. Вот так. Умница. Ещё один.

Открой рот. Нет, не потом — сейчас.

Ты должна пить. — Поцелуй касается разгорячённой кожи моего горла. — Девочки в течке получают то, о чём просят, только если допивают воду.

— Ты же понимаешь, что к нам не нагрянет внезапная проверка от инспектора по течкам? — спрашиваю я между поверхностными глотками электролитов. — Никаких наклеек «молодец» за то, что ты в точности следуешь учебнику..

Он сжимает мой подбородок и упирается подушечкой большого пальца в губы, надавливая, пока мне не остаётся ничего, кроме как открыть рот.

— Раз уж очевидно, что твой рот недостаточно занят, ты выпьешь ещё один стакан, прежде чем мы продолжим.

Питание идёт на пользу. Впервые за многие месяцы я не чувствую ни усталости, ни головокружения, ни спутанности мыслей. У меня не болит голова. Более того — я неожиданно чувствую себя здоровой, даже пока трусь о Коэна, пытаясь привлечь его внимание.

Рациональная, корковая часть моего мозга знает: с того дня, как мы познакомились, он ни разу не взглянул в другую сторону. Но по мере того как течка набирает обороты, его запах становится навязчивым, а мои желания — пугающе чёткими.

Коэн идеален. Коэн силён. Коэн сводит с ума, он прекрасен, и он мой, и я хочу то, что мне положено. В лучшие моменты я влюблена в каждый сантиметр его тела, в каждое слово, которое он хрипло выдыхает мне в ухо. В худшие — я дикое, нетерпеливое, грубое существо, не терпящее конкуренции. Собственническое. Невозможное для уговоров.

— Избалованная, — бормочет он мне в губы, но в уголках его глаз, в лучиках морщинок, расходящихся от них, прячется улыбка.

— Назойливая.

Он усаживает меня на свой член и раздвигает меня, и пока я заново учусь дышать с ним внутри себя, он кормит меня дольками фруктов, шепча:

— Родная… это чертовски хорошо.

Он водит большим пальцем по моему клитору, и я сжимаюсь вокруг него так сильно, что мысли исчезают. Я не думаю о дне, когда приехала сюда, о вафлях с единорогами и слишком малом количестве стульев. Я зарываюсь лицом в его шею и стараюсь побыстрее прожевать, чтобы он мог войти глубже, чтобы мы могли двигаться.

— Чёртова заноза, — повторяет он, когда мои бёдра сжимают его талию, выбивая из его груди хриплый стон.

Я хватаю воздух ртом, а он выкрикивает своё удовольствие, когда я изо всех сил всасываю его железу.

***

К концу первого дня мы оба немного теряем рассудок. Гормональная бомба взорвалась внутри моего тела, но Коэну тоже досталось.

— Нормально? — спрашивает он, начиная раскачиваться во мне сразу же, как только предыдущий узел спадает. — Я просто не могу..

Я киваю. Поднимаю руки над головой, стараясь не извиваться, пока он целует, лижет, сосёт, покусывает, поклоняется моей груди.

— Чёртовски великолепно, — повторяет он. Я не могу удержаться от улыбки.

К этому моменту он входит в меня как во сне, и я заново переосмысливаю само понятие секса: это уже не действие с началом и концом, а непрерывный обмен удовольствием и тихими словами. Я рационально понимаю, что мы с Коэном — два отдельных существа. Просто… так не ощущается. Я кончаю часто. Коэн — тоже. Мои бывшие — бледно-серые воспоминания, без малейшего шанса прорваться сквозь розовую дымку вокруг меня. Я знаю лишь одно: со мной никогда не было так. И я невольно задаюсь вопросом — в чём дело? В биологии течки? Или в том, что это с Коэном? Я никогда не узнаю. Такое условие. Потом мы разойдёмся каждый своей дорогой.

Я провожу пальцами по его волосам. Тяну его к себе для поцелуя. Наши взгляды встречаются, и его лицо озаряется широкой улыбкой.

— Эй, — говорит он.

— Эй. — Я заставляю себя улыбнуться в ответ и забыть о том, что будет потом.

***

На второй день всё становится по-настоящему серьёзным. Я думала, что и раньше было серьёзно, но…

Лучше просто признать, что я ничего не знаю, и плыть по течению. Да. Так и сделаю.

Мы не спим всю ночь, но под утро я всё же засыпаю — узел Коэна всё ещё внутри меня, а его тело продолжает подёргиваться от удовольствия. Последнее, что я помню, — как он кончает и шепчет мне в ухо:

— Невероятно… как же, блять, нереально ты ощущаешься. Мягкая, мокрая, тёплая — всё хорошее, что есть в этом мире, детка.

Я открываю глаза — оранжевый солнечный свет заливает комнату. За окном щебечут птицы в высоких деревьях вокруг домика. Коэн прижимает меня к себе, моя спина — к его груди, обе его руки сомкнуты на моей груди. Он уже движется во мне — неглубокими, отрывистыми толчками, совсем не такими, как обычно. Я подаю бёдра назад, навстречу ему, и его резкий вдох подсказывает: он ещё не до конца проснулся.

— Чёрт… — он зарывается лицом в мои волосы. — Прости.

По моему запаху, должно быть, ясно, насколько мне всё равно, потому что он не останавливается. Его длинные пальцы распластываются на моём животе. Сгибаются на бедре. Он двигает мной маленькими кругами — будто я кукла, будто моё тело — самое ценное, что ему когда-либо принадлежало. Он находит тихий ритм, бормочет вещи, от которых я начинаю сомневаться, не спит ли он наполовину:

— Вот так. Вот как я хочу просыпаться всю оставшуюся жизнь.

Наверное, я тоже ещё сплю. Я говорю ему:

— Да. Да, пожалуйста.

И думаю: А что, если он просто забрал бы меня?

Что, если бы я жила здесь, в этом гнезде — спрятанная, украденная, сохранённая?

Что, если вся моя жизнь свелась бы к тому, чтобы быть здесь и делать его счастливым?

Что тогда? Это сводит его с ума.

Он вбивается в меня, входит глубже, чем когда-либо, до упора. Я чувствую его где-то в горле. Резким движением он разводит мои бёдра и вдавливает меня в матрас. Его ладонь ложится между моими лопатками, прижимает меня — и это божественно.

— Хорошо. Давай, убийца, ты сможешь. Прими это… вот так. Хорошо.

Жар скользит вниз по позвоночнику. Гудит в животе. Я пытаюсь тереться о него, пока он откидывает волосы с моей шеи, находя зелёный завиток на верхней части моей спины. Приглушённые ругательства вибрируют во мне. Хриплые похвалы. Его язык касается тонкой, уязвимой кожи моей железы. Он ещё ни разу не трогал её с тех пор, как началась моя течка. Одна его рука обхватывает меня под рёбрами, приподнимая, пальцы сжимают до синяков. Я ощущаю намёк на когти, скользящие по боку — словно он начинает терять контроль над оборотом, словно граница между человеком и зверем становится всё размытей. Это лучшее, что я когда-либо знала.

— Пожалуйста, — умоляю я, сама не зная, о чём именно.

Но он знает. Низкий стон. Он заполняет меня до предела, и я вою от того, как сладко это больно. Его горячее дыхание обжигает мои волосы, и он снова прижимается ртом к моей железе — горячо, открыто.

Я кончаю мгновенно.

Его зубы скользят… касаются… замирают. Он готов проколоть кожу.

Вонзить их в меня.

Будто мир перестаёт вращаться. Каждая клетка моего тела собирается в одной точке — на верхней части спины, там, где находится моя железа. Готовая к шраму Коэна. Принимающая его. Я чувствую, как его узел начинает набухать, и внезапно понимаю, о чём именно прошу.

— Сделай это, — говорю я. — Пожалуйста.

Он стонет.

— Пожалуйста.

— Чёрт возьми, блять.

Коэн резко отстраняется. Он выходит из меня и переворачивает на спину. Его рука подхватывает меня под колено, разводит ноги — и он связывает меня так. Я снова кончаю. Так сильно, что, кажется, вижу край Вселенной.

— Не позволяй мне делать это снова, — приказывает он, переводя дыхание.

Я смотрю на него снизу вверх, пытаясь понять интонацию. Я никогда не видела его таким серьёзным.

— Что?

— Ты не хочешь, чтобы я сейчас вообще приближался к задней стороне твоей шеи.

— Почему?

— Ты пахнешь… невыносимо. И… — он закрывает глаза ладонью. — Я не знаю своих пределов. Я могу не остановиться и просто укусить тебя.

Это именно то, чего я хочу. Я не говорю этого вслух, но он всё равно слышит.

— Нет. — Он притягивает меня ближе. — Это только всё усложнит, когда ты уйдёшь.

Любой ответ, который приходит мне в голову, — это крик о том, что я знаю, что мне нужно. И что я знаю, что нужно ему — и это его волчьи клыки, настолько глубоко внутри меня, насколько вообще позволяет физика. Но я только что кончила и сейчас слишком ясно соображаю, чтобы так бесстыдно переступать его границы. Поэтому я позволяю ему целовать меня.

Позволяю говорить, как сильно он любит каждую отдельную часть меня — не называя целого. Позволяю касаться того места, где мы соединены, где его сперма и моя влага переливаются и вытекают, будто мы — единственное, что когда-либо имело значение во всей истории Вселенной. Позволяю ему снова довести меня до оргазма. И массирую его узел, пока он тоже не кончает. Я позволяю ему делать всё, что он хочет, и притворяюсь, что у нас впереди больше, чем совсем немного времени.

***

Я просыпаюсь рано днём и смотрю, как он спит. Моё сердце трепещет, а в животе всё сжимается от того, каким прекрасным он стал — именно для меня. От всего, что означает его лицо. От тех его сторон, которые больше никто не видит. Скулы, темнеющие оливковым, когда я обвиваю его шею руками. Длинный, прямой нос, который он морщит, называя меня занозой. Шрамы, рассекающие его лицо, когда он не может сдержать улыбку. Неглубокие ямочки под щетиной, которую ему лень сбривать. Я могла бы провести следующие сто лет, открывая в нём что-то новое, и всё равно не закончить. Он мог бы стать делом всей моей жизни.

Так же, как я — его. Течка нарастает, но я даю Коэну поспать и иду на кухню за новой бутылкой воды, стараясь не зацикливаться на том, насколько неправильно чувствуется — быть вне моего гнезда. Именно там он находит меня через две минуты и тут же прижимает к холодильнику. Холодная нержавейка упирается в заднюю поверхность моих бёдер, и я вздрагиваю.

— Ты, блять, в одежде?

— Это всего лишь твой свитер. Я могу..

— Тебе нельзя уходить.

Он не шутит. Он по-настоящему расстроен тем, что я… прошла двадцать футов и надела худи? Гормоны, блин.

— Прости, — говорю я примирительно. Он не может это контролировать так же, как и я. — Я не хотела тебя тревожить. Пойдём обратно в постель.

Но мы не идём. Он молча разворачивает меня и нагибает над столом, не обращая внимания на рассыпанные бумаги и бутылку, укатившуюся в гостиную. Он двигает меня так, что одно колено оказывается на краю, и как только я раскрыта, он врывается в меня так грубо, что я кончаю уже на первом толчке. Он быстро связывает меня — несколькими бесцеремонными, славными движениями. Для него это, кажется, больше про то, чтобы удержать меня ближе, чем про оргазм, но мои бёдра дрожат от разрядки и от усилия удержаться на ногах.

— Бедная убийца. — Он обнимает меня и целует в щёку. — Она не сделала, как ей сказали, и вот что вышло.

Это совсем не похоже на наказание — не тогда, когда его узел трётся внутри меня. Это лёгкое трение, в сочетании с его рукой на моём клиторе, заставляет меня кончать так много раз, что я даже не помню, как мы вернулись в постель.

***

Утром третьего дня срочность спадает. Немного.

— Всё закончилось? — спрашиваю я Коэна.

Он фыркает. Через двадцать минут, когда я забираюсь на него, отчаянно нуждаясь в разрядке, я понимаю почему. Но становится легче. Менее остро. С более длинными промежутками нормальности. «Трахни или умри» уступает место чему-то вроде…

— Трахнуть или расплакаться? — предлагаю я, и он смеётся.

Конец уже виден, и я не хочу на него смотреть. Мне уже достаточно хорошо, чтобы принять душ, но Коэн пытается меня отговорить, ворча, что я перестану пахнуть им.

— Мы в твоём доме. Ты рядом. Я никак не могу пахнуть кем-то другим.

Он ещё какое-то время бурчит, но всё равно заходит со мной и помогает смыться, выглядя мрачным всё это время.

Милый. Он такой милый. Впервые за несколько недель вода не вгоняет мою кожу в шок.

— Кто был до неандертальцев? — спрашиваю я потом.

Он пожимает плечами. Надувается.

— Кто бы они ни были, ты — тот, кто был до них.

Он бросает мне яблоко, и его выражение «заткнись и ешь» достаточно ехидное, чтобы я решила — меня простили. Но я себя обманываю, потому что позже, когда жар снова поднимается, он заставляет меня заплатить за это своим ртом между моих ног.

— Я не хотела..

— Не хотела смыть мою сперму, будто это что-то плохое? — Он так сильно посасывает мой клитор, что я почти теряю сознание.

— Прости. Прости. Коэн, пожалуйста, ты же сказал.. — я всхлипываю. Это слишком. Слишком хорошо. Это и есть то чувство, когда люди медленно сходят с ума? — Ты сказал, что я не могу кончить от этого.

— Не можешь. — Он оставляет укус на нежной полоске между бедром и животом. Я вскрикиваю, хотя боль лучше постоянного, неснимаемого напряжения.

— Тогда зачем ты это делаешь?

— Потому что, в отличие от тебя, я могу.

Он может. И делает.

Через минуту я смотрю на него широко раскрытыми глазами, как он кончает просто от того, что вылизывает меня. Он рычит свой оргазм мне в плоть, подёргиваясь от удовольствия, целуя меня всё время, и хотя я остаюсь дрожащей и неудовлетворённой, хотя мне всего двадцать с небольшим, я знаю: это самое эротичное, что мне когда-либо доведётся испытать. Когда он поднимается выше, он всё ещё твёрдый, снова липкий, и я не могу отвести взгляд. У меня дрожат руки. Я стремительно приближаюсь к моменту, когда начну его умолять, но это мой первый шанс по-настоящему рассмотреть его узел. Потому что обычно он внутри меня.

— Можно я…

Он откидывается в гнезде. Притягивает меня к себе, зажимая под подбородком.

— Что?

— Можно я его потрогаю?

— Мой член?

— Нет, твой…

Он смеётся.

— Из всего, на что можно спрашивать разрешение, касаться моего узла — точно не то, о чём тебе стоит волноваться.

— Он чувствительный?

— Не уверен. Мы с узлом всё ещё знакомимся друг с другом.

Я поднимаю на него взгляд.

— Целибат включает в себя…

Он фыркает.

— Нет. Хотя Ассамблея с радостью контролировала бы, как часто я дрочу.

— Тогда… почему?

— Это случается только с нашими истинными. — Его грудные мышцы поднимаются и опускаются, когда он переводит дыхание. — Или после того, как мы их находим.

— Ох. — В груди что-то сжимается.

— Скоро спадёт. Никогда не держится так долго, если я не внутри тебя. Или, может, и не спадёт. Он становится очень счастливым, когда ты рядом.

Я поднимаюсь на колени. С интересом разглядываю его — поражённая тем, насколько свободно он обращается со своим телом. Даже после трёх дней наготы мне всё ещё немного неловко, когда я ловлю его взгляд.

Но он сказал, что можно. Или даже что мне вообще не нужно было спрашивать.

Я тянусь и осторожно провожу пальцем вдоль его члена. Мягкое тепло — как небольшой удар током, и я понимаю, что ещё ни разу этого не делала. Не прикасалась к нему. Не наслаждалась им. Я скольжу ниже, к основанию, где его узел всё ещё увеличен и тёмный от крови. Коэн вздрагивает, его глаза закрываются. Его рука сжимает одеяло до побелевших костяшек.

— Это больно?

Вопрос его забавляет.

— Нет.

Это импульсивное решение — наклониться ближе. И, возможно, двадцать лет вынужденного целибата всё-таки оставили след. Может, подросток Коэн не успел всё перепробовать и что-то так и осталось «за кадром». Я могу указать точный момент, когда его тихое, любопытное выражение лица превращается в широко распахнутое понимание: не раньше, чем мой рот оказывается всего в волосок от его члена. Наконец-то застигнут врасплох.

— Серена… — начинает он и обрывается с сдавленным стоном.

Я обвожу его языком. Немного посасываю. Он на вкус как наркотик. Пульсирует у меня во рту. Вводит в оцепенение.

— Чёрт, — выдыхает он.

Я не пытаюсь делать ничего изощрённого, но Коэн и так выглядит ошеломлённым. Безмолвным. Его голова откидывается назад, брови напряжённо сведены, на лбу выступает пот. Головка его члена упирается мне в горло, и он проводит рукой по моим волосам.

— Я сейчас… Тебе нужно… Нет. — Его щёки заливает тёмный румянец.

Я согласно мычу, но его запах — как поводок: тянет меня ближе, просит большего. Он нуждается во мне. Сейчас. Это пьянящее чувство — держать его в своей власти. Знать, что его удовольствие зависит от меня. Я улыбаюсь, по-настоящему счастливая, и один раз облизываю его узел.

Это невероятно вознаграждает — то, как он тут же начинает кончать. Эти утробные, неуправляемые звуки. Он так сильно сжимает мою голову, что становится больно, а потом тянет меня к себе на колени.

— Ты такая чёртова…

Его член не слабеет. Он резко входит в меня, крепко поддев локти под мои подмышки и скрестив руки у меня за спиной. Узел не позволяет ему войти так глубоко, как нам обоим хочется, но он определённо пытается.

Я обвиваю руками его шею, прижимаюсь крепко и отказываюсь отпускать.

***

Течка заканчивается на четвёртый день.

Утренний солнечный свет просачивается в комнату, рассыпаясь бликами по всем поверхностям. Я потягиваюсь, распахиваю глаза и понимаю, что с плеч словно скатился валун размером с пирамиду. Я не чувствовала себя так хорошо уже несколько месяцев, несмотря на то что отстаю по сну часов на тридцать и отчаянно нуждаюсь в ещё одном душе. Желудок — пустая пещера, требующая еды. Между ног ноет, но привычных «спутников» нет: ни головной боли, ни потянутых мышц, ни общей измотанности. Это меняет парадигму. Симптомы моей течки нарастали так медленно, что стали новой нормой. Я забыла, каково это — не чувствовать себя коробкой залежавшихся солёных крекеров, оставленной открытой в шкафу в 1947 году. Ничего экстравагантного — сомневаюсь, что смогла бы вскочить с постели и пробежать полумарафон или даже пятёрку без немедленной реанимации. Но мне нормально. После того как я была на грани, это вообще-то большое дело.

Я поднимаю руку прямо в солнечный луч. Смотрю на ладонь и, не слишком напрягаясь, думаю о другой себе. О хрусте под ногами на лесной подстилке. О ледяном рывке первого прыжка в ручей. О неотвратимой тяге луны.

Да, — отвечает моё тело. Новые клетки срастаются, пока старые распадаются. Ногти вырастают втрое. Локтевая и лучевая кости меняют форму, а плоть вокруг них радостно следует за ними. Наконец-то. Я выдыхаю взволнованный, счастливый смех, вертя полупревращённой конечностью и смакуя красоту…

— Я всё ещё не видел твою волчью форму.

Хрипловатый утренний голос Коэна скользит по моей коже. Он всё ещё обнимает меня; его рука тяжело лежит у меня на животе. Сомневаюсь, что он собирается отпускать.

— Даже не знаю, какого цвета у тебя мех, — добавляет он задумчиво.

Я заставляю руку вернуться в человеческий вид и поворачиваюсь к нему боком. Он — идеален. Мой, мой, мой. И совсем не мой.

Радость от того, что я снова могу обращаться, мгновенно сменяется страхом.

— Коэн.

Горло сжимается.

— Всё кончилось.

Он не говорит, что знает. Не соглашается, что это отстой. Он просто смотрит на меня с маленькой, довольной улыбкой в уголках глаз. Словно я дала ему всё, чего он когда-либо мог хотеть, и он не собирается просить большего. Словно он слишком счастлив тем, что у нас было, чтобы печалиться о том, что мы скоро потеряем. Поскольку я не могу этого вынести, я делаю то, что умею лучше всего: лгу. Себе. Ему. Даже не произнося ни слова. Он облегчает мне задачу. Подыгрывает, когда я переворачиваю нас. Помогает удержать равновесие, пока я становлюсь на колени над его бёдрами. Я игнорирую напряжение во внутренней стороне бёдер и трусь о его полностью твёрдый член. Ладони скользят по его груди. Плечам. V-образной линии торса. Рёбрам. Я хочу коснуться его везде — и делаю это. Пока его бёдра сами не подаются вверх.

— Серена, — шепчет он.

Думаю, это извинение. Его руки находят мою задницу, талию, кости бёдер, но не сжимают и не удерживают. Вместо этого он делает глубокие, успокаивающие вдохи и смотрит на меня снизу вверх, ожидая указаний. Всё зависит от меня. Я рисую картину, и он не хочет портить мой замысел.

То ли из-за позы, то ли потому, что течка подходит к концу, принять его снова оказывается трудно. Коэн ничем не помогает и смотрит, глотая ободряющие звуки, заворожённый тем, как мне приходится останавливаться и продолжать рывками. Он слишком толстый. А потом внутри меня происходит внезапный, влажный уступ — и уже нет. Его ноздри раздуваются, пальцы подрагивают на простынях. Лишь когда я принимаю его до упора, наши бёдра соприкасаются, он награждает меня движением большого пальца по клитору.Растяжение заполняет меня до предела и дальше, но на этот раз ни одного из нас не волнует удобство. Срочность всё ещё здесь — тлеет между нами в другой форме. Цель больше не в оргазме. Мы хотим… не знаю. Возможно, создать воспоминание. Поэтому мы движемся медленно. Растягиваем момент: наклоны бёдер, медленный подъём и медленный спад, пусто — потом полно. Наши взгляды снова и снова опускаются вниз, к месту, где он во мне. Влажная, липкая кожа. Отчаянные хватки. Умоляющие, одурманивающие поцелуи. В каком-то смысле это наш первый раз. Во всех смыслах — последний.

— Коэн, — выдыхаю я. Я хочу объяснить ему, что он перестраивает меня изнутри, придаёт мне более прочную, устойчивую форму. Но не могу. Не тогда, когда он смотрит на меня с ошарашенным выражением, словно само моё существование — и то, что мы делаем, — он просто не принимал в расчёт. Словно я делаю мир другим.

— Коэн, — повторяю я, кончая, влажно сжимаясь вокруг него.

Всё ещё дрожа от удовольствия, я наклоняюсь. Мы целуемся — долго, неторопливо, компрометирующе. Грязно и глубоко.

— Коэн, — говорю я снова.

Он молчит. Ни слов — только шорох дыхания, приоткрытые губы и всё невысказанное, застрявшее за ними. Но эта тишина хороша. Она даёт мне возможность сказать единственное, что я сдерживала. Наклониться и прошептать ему на ухо:

— Я люблю тебя. И никогда не перестану, что бы ни случилось.

Я кончаю снова — и он тоже, узел набухает, удовольствие острее ножа, разрезающего нас насквозь. Непоправимый ущерб, который всё равно недостаточно болит. Пальцы Коэна впиваются в меня, оставляя на коже следы размером с его пальцы. Он — сгусток бессловесных звуков и невидящих глаз, распахнутых от чего-то, чего я не могу понять.

Он так и не говорит, что любит меня, но это написано по всей моей коже.