Unknown

Глава 29

Он боится — не только того, что может случиться с ней, но и того, что он сам может сделать с миром в ответ.

Как бы хорошо я ни осознавала манёвры Айрин, призванные удержать меня в чёрт знает какой глуши, я всё равно это позволяю — и не могу не задаваться вопросом, почему. Из этого получился бы отличный кейс. Любопытное погружение в поведение гибридов. К сожалению, температура у меня растёт, и мне становится слишком хреново, чтобы размышлять о чудесах полукровного разума.

— Тебе стоит попить, — говорит Неле, протягивая мне стакан.

Она самая молодая из женщин, которых я заметила внизу. Когда я вернулась в комнату, Айрин велела ей пойти за мной. Я решила, что она будет моей персональной надзирательницей, но Неле на такую роль не тянет. Может, дело в её самодельных обрезанных шортах или в косе, которая почти достаёт до ягодиц. Она кажется слишком милой и невинной, чтобы быть частью всего этого кошмара.

— Ничем не подмешано, честно, — добавляет она.

Неле садится напротив и делает большой, демонстративный глоток, чтобы доказать свои слова.

Но мне не хочется ни пить, ни есть. Лейла упоминала, что чем ближе будет моя течка, тем труднее станет удерживать в себе еду. Она ничего не говорила о жутких головных болях и жгучем желании обглодать плоть с собственного скелета, но, возможно, это побочный эффект того, что Айрин держит меня здесь, взяв письмо Фионы в заложники.

— Ты его читала? — спрашиваю я Неле.

— Эм… что?

— Письмо.

— А. — Она качает головой. — Я даже не знала, что Фиона существовала, пока ты не дала интервью. В Опустошении погибли сотни людей, а я тогда ещё даже не родилась, так что..

— В чём?

Она прикусывает губу, растерянная. Думаю, у неё было не так уж много контактов с внешним миром.

— В Опустошении. Когда оборотни с Северо-Запада напали на Избранных и убили Константина.

— Ты знаешь, почему они это сделали? — бесцветно спрашиваю я.

— Мы росли в численности и силе, — заученно отвечает она. — Они чувствовали угрозу. И Константин выиграл вызов у их Альфы.

Эта девушка такая же жертва Айрин, как и я. В её манерах есть что-то пугающе знакомое — что-то, напоминающее мне мальчика на утёсе. Я стараюсь быть мягкой, когда спрашиваю:

— Почему стая с десятками тысяч оборотней почувствовала угрозу со стороны культа с сотней членов, без политического влияния и без союзников?

Она заправляет прядь волос за ухо.

— Люди не всегда действуют рационально, — напевно произносит она. — Неразумного не убеждает реальность. Его поведение — продукт желаний и заблуждений.

Она выглядит настолько рассудительной, что я почти начинаю сомневаться, не ошибаюсь ли я сама.

— Ты правда веришь, что тебя могут обратить в оборотня? — спрашиваю я.

— О. — Она краснеет. — Я бы не стала утверждать, что знаю, чего он хочет для меня. Не всем суждено перейти эту реку. Некоторые из нас здесь лишь для того, чтобы служить наиболее избранным. Таким, как ты.

— Ладно. Сформулирую иначе. Ты думаешь, что человека можно превратить в оборотня? Тебе кто-нибудь объяснял, что мы — разные виды? Ты вообще изучаешь науку?

— Я… — Она оглядывается и понижает голос до шёпота. — Я однажды прочитала книгу.

Приму это за «нет».

— Кто тебе её дал?

— Она была в одном из наших убежищ. Я… мы не должны, но мне было скучно, и…

— И теперь ты знаешь, что это невозможно.

Она опускает взгляд. Потом поднимает его и торжественно произносит:

— Есть много вещей, которые наука пока не понимает. И среди нас, людей, всегда ходили истории. Сказания о том, как во время полнолуния кого-то кусают, и он становится оборотнем. И есть ты. Ты — доказательство.

— Я родилась наполовину человеком, наполовину оборотнем. Я гибрид.

Она наклоняется ближе, так искренне меня жалея, что на неё невозможно сердиться.

— Если бы гибриды были возможны, разве их не было бы уже тысячи?

— Так не работают случайные генетические мутации.

Мне нужна Джуно. Прямо сейчас. Чтобы она придала мне веса своим докторским дипломом и суровым взглядом.

— Это был Константин, — говорит Неле с той же мягкостью, с какой я пыталась говорить раньше. Снисходительность ранит сильнее головной боли. — Он доказал себя через тебя.

— Поэтому ты здесь? Ты надеешься, что с тобой случится то же самое?

— Я здесь, потому что мои бабушка и дедушка присоединились к отцу Константина, и я выросла среди Избранных. Но… я понимаю, что наши убеждения могут казаться неортодоксальными.

Я не указываю, что клинический термин звучал бы как «безумнее бананового кекса».

— У каждого общества есть свои причуды. Родители рассказывали мне, что люди постоянно делают странные, непостижимые вещи. Они накапливают ресурсы, которые другим необходимы для выживания. Иногда убивают членов собственных групп. Разрушают место, в котором живут. — Она склоняет голову. — Ты была среди них. Это всё ещё правда?

— О да. Ещё как.

— Видишь? И я слышала, что другие виды ничуть не лучше. Оборотни убивают своих детёнышей ради забавы, запирают женщин и жестоки к тем, кто слабее.

Она, должно быть, не замечает моего растерянного выражения, потому что продолжает:

— Я мало знаю о вампирах, но уверена, что и у них есть свои проблемы. Я к тому, что чем дольше ты будешь с нами, тем глубже станет твоё понимание наших убеждений.

Будешь.

— Сколько нас… вас… осталось? — В её восторженной улыбке есть что-то, от чего мне становится немного стыдно, но это слишком хороший шанс узнать больше.

— Примерно пятьдесят.

— Вы все живёте здесь?

— Нет. Это убежище очень близко к самой северной границе Северо-Запада и к канадской стае. Мы почти никогда им не пользуемся. Но у нас есть и получше. В основном мы живём разрозненно, от убежища к убежищу. Мы часто встречаемся, но не можем жить скученно, в одном комплексе, как раньше.

— Почему?

— Из-за Опустошения. Если Северо-Запад узнает, они придут за нами. Разлучат нас с семьями. Ты знала, что мой дед уже десятилетиями сидит в человеческой тюрьме? Я ни разу его не обнимала.

Её глаза наполняются слезами.

— Но мы становимся сильнее. Мы снова увеличим наши ряды. Айрин говорит, что ты принесёшь нам видимость.

Горло у меня словно наждаком дерут.

— Это её план? Держать меня здесь как символ Избранных?

— Никакого плана нет, — успокаивает меня Неле, её милое лицо совершенно искреннее.

— Да ладно, Неле. Ты не слышала её внизу? Если уж на то пошло, она использует меня, чтобы заманить сюда Коэна и причинить ему боль.

— О нет. Ты её не знаешь.

Она быстро опускается на колени рядом с моим стулом и берёт мою руку в свои. В животе у меня всё переворачивается.

— Что она собирается с ним сделать?

— Ничего! Мы не такие. Мы просто хотим жить в мире, Ева. Мы ненавидим насилие.

— Вы ненавидите.. Неле, меня привезли сюда против моей воли. На меня напали, меня накачали наркотиками и..

— Это другое! — Её хватка усиливается. — Нам пришлось привезти тебя, чтобы ты могла решить, хочешь ли быть с нами.

— Не хочу, — резко отвечаю я.

— Но у тебя нет всей информации.

— Нет ничего, что..

— Ты не можешь быть уверена. Ты слышала только версию Коэна. Есть и другие. И когда Айрин откроет их, ты можешь изменить своё мнение. Увидеть, что он и его приближённые бесчеловечны.

Мы не люди. Забавно — если бы Коэн был здесь, он, вероятно, с ней бы согласился.

Я вздрагиваю и выдёргиваю руку, обнимая колени.

Вот что мне сейчас нужно — Коэн. Здесь. Со мной.

— Я не хотела тебя расстраивать. Я просто хотела, чтобы ты знала: ты одна из нас. И всегда ею будешь. — Её улыбка извиняющаяся. Совсем юная. — Айрин послала меня помочь тебе подготовиться к течке.

— Подготовиться?

— Она сказала, что это случится скоро.

Желудок у меня ухает вниз. Мысли несутся, рождая ужасающие сценарии.

— Подготовиться как?

— Церемониальные знаки.

Она поднимает маленькую баночку с густой чёрной жидкостью. Когда подносит её ближе, я понимаю, что цвет скорее тёмно-синий. Или зелёный.

— Не волнуйся, краситель потом станет светлее.

— Окрасит… что?

— Твою кожу. Ты не знакома с традицией?

— Я оборотень всего минут двадцать.

— О. Ну… — Она бросает взгляд на дверь, явно раздумывая, не позвать ли Айрин.

— Мне… мне всё равно на традиции, — говорю я и прикусываю язык. В наказание самой себе. — Никаких знаков не нужно.

— Но обычаи оборотней важны. И если ты не… Айрин может разозлиться.

В лёгкой дрожи её губ я слышу то, что Неле не произносит вслух. На меня.

А мне этого совсем не хочется. Айрин — та ещё милашка. Полезно знать.

— Ева..

— Это не моё, бля.. — я останавливаюсь. Делаю глубокий вдох. Комбо «похищение + течка» совсем не способствует контролю над моим характером. А может, я просто пошла в Айрин. — Неле, пожалуйста, зови меня Сереной.

— Именем, которое тебе дали люди? — на её лбу появляются озадаченные складки. — Ты хочешь его почтить?

— Дело не в этом… — Глубинно, — хочется сказать. Хотя разве нет?

Серена — это имя, которым меня зовёт сестра. Имя в моём дипломе. Имя, которое Коэн шептал мне на ухо прошлой ночью. Ева — выбор Фионы, сделанный, когда я была ребёнком, — принадлежит той, что находилась во власти других, той, кого не существует даже в её собственных воспоминаниях. Серена появилась спонтанно — решение медсестры, — но это моё имя, потому что я сделала его своим. Всё, что я построила, привязано к нему.

— Да. Хочу. — Я смотрю на баночку у неё в руке. — Откуда мне знать, что там не яд?

— Совсем нет! Смотри. — Она размазывает большое количество жидкости по внутренней стороне запястья. Когда стирает излишки, пятно оказывается тёмным, ярким зелёным. Оно напоминает лес ночью.

Напоминает кровь оборотней.

— Тогда можно? Айрин научила меня, специально для тебя. Я всё сделаю хорошо.

Я киваю и позволяю ей провести меня в ванную.

***

Четыре часа спустя дождь всё ещё не прекращается, и Айрин вручает мне письмо Фионы.

Она зовёт меня снизу и приглашает присоединиться к ней на чай, снова обращаясь «дорогая». Я надеваю худи, которое разложила для меня Неле, и, пошатываясь, выхожу из комнаты, по пути останавливаясь у окна в коридоре, чтобы прижать пылающий лоб к стеклу.

Это плохо. Лихорадка. Живот сводит. Мне отчаянно нужно чистое бельё. Мысли скользкие — за ними трудно гнаться и невозможно поймать. Время от времени я всё же цепляю одну за хвост — и с ужасом обнаруживаю, что она имеет мало общего с безумным желанием моей тёти использовать меня как доказательство того, что оргии и питьё крови оборотней — это на самом деле хорошо. Обычно это большая, шершаво-грубая ладонь на моём бедре. Щетина, царапающая горло. Мягкий поцелуй в изгиб плеча. Моё гнездо, в домике.

Появилось несколько новых людей, включая трёх обороотней-мужчин, и теперь в доме их чертовски слишком много. От всех воняет. Мне нужен душ. Мне нужно уткнуться лицом в футболку, которая на мне, и гнаться за запахом Коэна. Мне нужен гормональный укол. Прямо сейчас.

— Хочешь, я тебя представлю? — спрашивает Айрин, когда я сажусь за стол. — Тебе скоро придётся сделать выбор.

Алчные взгляды мужчин трудно не заметить. Они стоят у входа, ёрзают, зрачки расширены. Возможно, я не так уж и перегнула, когда разбила керамический дозатор для мыла в ванной наверху и сунула самый острый осколок в карман.

— Нет. Я хочу прочитать письмо, а потом уйти.

Она удивляет меня, сразу же протягивая его.

— И фотографии тоже, — говорю я.

— Ты их уже видела.

— И хочу увидеть снова.

— Хорошо.

— Как я узнаю, что письмо настоящее?

— Никак. Тебе придётся принять решение, но ты умная девочка — спасибо твоим родителям. Уверена, ты разберёшься.

Письмо адресовано не мне. Это первое, что я замечаю — Дорогая Айрин неожиданно округлым, аккуратным почерком. Мой — наклонный и неряшливый, трудноразличимый. Похож на линию ЭКГ, как всегда говорит Мизери. Ты заставляешь людей выцарапывать каждую чёртову букву. Никто не должен прилагать столько усилий, чтобы понять, что ты хочешь, чтобы он купил цукини. Как будто она хоть раз ходила за продуктами.

А это — пузырящееся. Девчачье.

Почерк моей матери.

Дорогая Айрин,

Я не знаю, получишь ли ты это письмо и когда. Я не знаю, жива ли ты. Прошло примерно три недели с тех пор, как мы разошлись. Как мы и договаривались, я буду расплывчата в именах и местах — на случай, если Северо-Запад перехватит нашу переписку. Не вдаваясь в подробности, я искренне надеюсь, что наше расставание было для тебя менее насыщенным событиями, чем для нас.

Изначально нас было только четверо: К., П., Е. и я. Несколько дней спустя мы встретили ещё троих Избранных в бегах и объединились. Большая группа взрослых позволяет распределять ночные дежурства так, чтобы нас не окружили и не застали врасплох. В последнее время нам всегда нужно как минимум двое бодрствующих, чтобы подать сигнал тревоги. К счастью, Людьми остаёмся только Е., Х. и я. С нашими чувствами мы мало чем можем помочь. Х. иногда помогает мне заботиться об Е., хотя она по-прежнему настороженно относится к мужчинам. Мы обосновались в одном из наших старых убежищ — самом удалённом, до которого смогли добраться. Ты, возможно, помнишь его как место, где несколько лет назад наша дорогая подруга Г. родила ребёнка. Приятно иметь это тёплое воспоминание, когда мы встречаем эту холодную зиму.

Ты, должно быть, задаёшься вопросом, были ли у К. какие-то откровения относительно нынешней ситуации. К сожалению, здесь у меня нет хороших новостей. Он считает, что Северо-Запад сжимает кольцо, и я подозреваю, что он прав. Я испытываю сильное чувство вины из-за скепсиса, который проявила, когда он впервые сообщил нам о своём плане захватить Северо-Запад, и теперь понимаю, что не должна была ставить под сомнение слово пророка. После долгой медитации К. сообщил нам, что именно такие сомневающиеся, как я, и стали настоящей причиной того, что захват пошёл не по плану. Меньшее, что я могу сделать для искупления, — оставаться рядом с ним и заботиться о нём.

Ты, вероятно, хочешь узнать о своей любимице — Е. Честно говоря, я жалею, что взяла её с собой. Она глубоко несчастна и, возможно, даже регрессирует. Она мало ест, редко обращает на нас внимание, а временами вообще не говорит — даже когда ей задают прямые вопросы. В первые дни бегства она спрашивала о своих друзьях, но затем перестала. Она настолько замкнута, что другие иногда над ней смеются. Называют медленной. Говорят, что ей нельзя доверять выполнение приказов, опасаются, что она может выдать наше местоположение, и беспокоятся о её поведении в кризисной ситуации. Помнишь ту битву у Ледника, прямо перед нашим побегом? Там было столько крови, столько смерти. Я пыталась оградить Е. от этого, но с тех пор она уже не прежняя. Всё, чего я когда-либо хотела, — чтобы она росла рядом со своим отцом. Величие К. было постоянной величиной в моей жизни, и она тоже заслуживает вдохновляться им. Но в последнее время у него почти нет для неё времени. Я стараюсь выкраивать моменты только для нас двоих — кусочки дня, чтобы поиграть, порисовать или просто прижаться друг к другу, — но достаточно ли этого? Может, ей было бы лучше где-то ещё? Моя любовь к ней безгранична — и куда сильнее моей гордости. Её счастье для меня важнее, чем возможность сказать, что именно я стала его причиной.

Как ты, вероятно, уже поняла, именно поэтому я и пишу. У тебя с Е. особая связь, и если ты находишься в безопасном месте, вдали от конфликта, я не могу не задумываться, не там ли ей тоже следует быть.

Есть и другая возможность. До нас дошли новости, что новый Альфа Северо-Запада предложил выслушать любых Избранных, которые сдадутся сами, и пощадить жизни тех, кто не был напрямую вовлечён в нападения. К. говорит, что он нелегитимный Альфа и ему нельзя доверять. Однако я слышала слухи о людях, которым удалось воспользоваться этим условием. Даровал бы он милость Е.? Глупо ли ожидать, что он сдержит своё слово?

Сообщи мне, что ты думаешь. И что бы ты ни решила, не позволяй тону этого письма сломить тебя. Времена тяжёлые, но если мы будем следовать указаниям К., мы одержим победу.

С любовью,

Фиона

Я дочитываю письмо — и момент, должно быть, выверен до совершенства, потому что я кладу его на стол ровно в ту секунду, когда Айрин произносит:

— Ах, он здесь. Добро пожаловать.

Я поднимаю взгляд — и Коэн стоит в дверном проёме, заслоняя собой свет.

В комнате больше полудюжины человек, но его взгляд мгновенно находит меня, будто я — центр его вселенной. Насилие его облегчения настолько ощутимо, что, кажется, никто в помещении не остаётся к нему равнодушным. Даже Айрин отшатывается, прежде чем взять себя в руки и добавить:

— Мы отправили наши координаты рано утром. Ты добирался сюда куда дольше, чем мы ожидали.

Коэн входит. Он насквозь промок от дождя, руки связаны перед собой. Его предплечья и шея перепачканы кровью — зелёной, смешанной с красной. Часть медленно стекает по виску, спутывая густые волосы. Чуть ниже глубокий порез рассекает правую скулу. На нём чёрная рубашка и чёрные брюки, так что невозможно понять, задели ли его жизненно важные места.

Не могу поверить, что он пришёл один. После всего, что он говорил о своей матери, он совершил ту же ошибку. Его так сильно превосходят числом, что даже он не сможет выбраться из этого.

И всё же его ухмылка и слова:

— Спасибо за приглашение, — эти слова наполняют меня мимолётным оптимизмом, даже когда вслед за ним внутрь заходят ещё трое оборотней.

Это Джесс и две её подруги — они явно гордятся тем, что доставили Альфу Северо-Запада. Они склоняют головы перед Айрин. Когда та приглашает Коэна сесть, один из парней толкает его, и Коэн, пошатываясь, делает шаг вперёд.

Парню удаётся позлорадствовать секунд три. Потом Коэн разворачивается, наносит хук связанными руками и подсекает его ногой.

Все оборотни в комнате принимают боевую стойку, готовые вмешаться, но Коэн едва это замечает.

— Скажи своим мальчикам, чтобы убрали от меня руки, — приказывает он Айрин, даже не запыхавшись.

— Альфа, — она цокает языком. — Ты сейчас в том положении, чтобы выдвигать требования?

В ответ Коэн лишь бросает взгляд на парня, который в этот момент лежит на полу, свернувшись в позе эмбриона и зажимая окровавленную челюсть.

— Принято, — усмехается Айрин и отодвигает для Коэна стул.

Она — паук, готовый ждать сколько угодно ради сочной награды. Я хочу его предупредить, но рот не открывается.

— Я смотрю, твои псы не прочь выйти на арену, — говорит он, бросая взгляд на очевидное возбуждение оборотней-мужчин.

— Они готовы служить, да. Чаю, Альфа?

— С удовольствием. Чай масала, два сахара.

— Неле? У нас есть… нет? Нет, к сожалению. Чая масала нет. Может, предложить что-нибудь другое?

Коэн откидывается на спинку стула.

— Леди, иди ты со своим чаем.

— Нет нужды в такой враждебности, — укоряет его Айрин. — Я получила огромное удовольствие, проводя время с твоей подругой.

— Рад за тебя. А вот моя пара, судя по всему, твоей компанией не наслаждается. Она плачет и пахнет так, будто ей плохо.

Я поднимаю руку к щеке. Она мокрая от слёз.

— Мы ведь с тобой раньше не встречались, верно? — спрашивает Айрин, оценивающе разглядывая Коэна, возвращаясь на своё место.

— Мы оба знаем: если бы встречались, один из нас здесь бы не сидел.

— Пожалуй, ты прав. Наши семьи не одобрили бы дружбу между нами, не так ли? Ах, как невежливо с моей стороны — я даже не представилась. Меня зовут Айрин. Полагаю, ты был знаком с моим братом, Константином.

Её улыбка вежливая, почти любезная. Слишком любезная. Со своего места я вижу, как сжимается её правая рука на коленях — в кулаке белоснежная, осязаемая ненависть.

— А, вижу по твоему лицу, что ты не знал.

— У нас был список его братьев и сестёр, и тебя там не было. Если бы я знал, что кто-то из родственников Константина остался, мы бы встретились гораздо раньше.

— Да. Что ж, в наши дни мне не избежать роли лидера, но раньше я старалась не привлекать внимания. Я была очень молода, и софиты были не для меня. А потом… ты знаешь, что случилось.

Она поворачивается ко мне. Прежде чем я успеваю дёрнуться, её ладонь накрывает мою.

— Но как я могу жаловаться теперь, когда воссоединилась с племянницей? Семья должна держаться вместе, не так ли? Именно этого хотел бы её отец.

Коэн вошёл в эту комнату связанным и избитым, но только сейчас я впервые чувствую настоящее напряжение, исходящее от него. И внезапно я больше не могу игнорировать истины, которые последние несколько часов сверлили стены моего черепа.

Мой отец убил мать Коэна.

Мой отец убил отца Коэна.

Мой отец убил тысячи оборотней — включая семьи Бренны, Аманды, Соула и Йормы.

Мой отец — причина, по которой Коэну пришлось стать Альфой в пятнадцать лет.

Мой отец.

— Коэн, я..

Не знаю, что делать. Не знаю, что сказать. Прости. Я заглажу это. Нет хорошего окончания у этой фразы. Я смотрю на него, моля взглядом встретиться со мной.

Когда он это делает, в чёрной пустоте его глаз нет ровным счётом ничего.

Скажи что-нибудь. Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста, Коэн, скажи.

Его лицо остаётся закрытым, челюсть напряжена, грудь медленно поднимается и опускается. Волна тошноты сжимает мне горло.

Прости. Мне так жаль..

— Не стоит плакать, дорогая, — Айрин похлопывает меня по плечу. — Мы всего лишь беседуем. Дай угадаю — ты чувствуешь вину из-за истории между твоим отцом и стаей Коэна. Может, думаешь, что существует некий долг. Но ты знаешь лишь обрывки истории. То письмо, которое ты только что прочитала… Хочешь, я расскажу тебе, что было после того, как его отправили?

Я киваю, сгорая от стыда. Она втягивает меня в свою игру, а я позволяю. Потому что мне нужно знать.

— Видишь ли, письмо хранилось у друга — на всякий случай. Я прочитала его лишь спустя месяцы после того, как оно было написано. Но Фиона… она умерла менее чем через двадцать четыре часа после отправки.

Айрин склоняет голову. Она и Коэн смотрят друг на друга так, как я до конца не понимаю. Два человека, сделавшие невозможные выборы. Два человека, определённые тем, что было до них.

А затем Айрин сладко улыбается и спрашивает:

— Из чистого любопытства, Альфа… как давно ты знаешь, что убил её мать?