Другая женщина. Она хочет забрать мою семью

Глава 15

После ссоры с мужем я принципиально больше не стала спускаться вниз. В конце концов, я не прислуга и не обязана обслуживать гостью, которая мало того, что унизила меня, так еще и явно нацелилась увести у меня мужа. Я была бы полной дурой, если бы согласилась еще и помогать ей в этом.

Когда я возвращаюсь к себе, со стыдом вдруг вспоминаю о дочери, которую давно не видела. Мне казалось, что она под присмотром свекрови, но на первом этаже Марты не было видно, так что я первым делом, как только думаю об этом, бегу в детскую.

Сердце бешено колотится, ладошки потеют от страха, что что-то могло произойти, а я корю себя за то, что забыла о собственном ребенке, упиваясь собственной ревностью и лелеяла обиду в сердце.

Напряжение махом отпускает меня, когда я врываюсь в детскую и вижу, что дочка сидит около корзины со своими игрушками. За то время, что ее не было в поле зрения, она устроила из комнаты настоящую игровую, так что помещение сейчас больше похоже на поле боевых действий. Боишься ступить ступней не туда.

— Марта, — выдыхаю я ее имя, больше нуждаясь в этом, чем она сама.

Она поднимает на меня насупленный взгляд исподлобья и продолжает сидеть на корточках, зажав руки между ногами и туловищем. Я замечаю, что глаза тусклые, а выражение лица какое-то омраченное и обиженное.

Раньше никогда такого не было, чтобы Марта оставалась без присмотра или ей не уделяли внимания. Да и я тоже хороша, совсем забыла, что при посторонних гостях она стесняется и сразу же убегает к себе в комнату.

Обычно я ее успокаиваю и знакомлю с гостями, но в этот раз даже не подумала, что для ребенка это тоже своего рода стресс.

— Марта, идем ко мне. Ты не голодная? — спрашиваю я ее и подхожу ближе. Обнимаю, прижимая к себе, и чувствуя, как ее деревянное тельце расслабляется в моих объятиях.

— Нет. Я печеньки поела, — бурчит она, а я едва сдерживаю улыбку.

Я не разрешаю ей есть на ночь сладкое, так как потом тяжело ее уложить в постель, но пусть сегодняшний вечер будет исключением. Откровенно говоря, я бы и сама не отказалась от сладкого, но ни за что снова не спущусь вниз.

— А кто эта тетя? — с любопытством спустя несколько минут спрашивает дочка, и я тяжко вздыхаю.

— Эта тетя с папиной работы, завтра она уйдет. Ей просто негде ночевать, так что сегодня она останется у нас.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно, чтобы дочка не заподозрила неладное, но сама внутри просто горю от повторно вспыхнувшего негодования.

— Папа уйдет к этой тете теперь? — задает вдруг дочка вопрос, который заставляет меня оцепенеть.

Я буквально теряю дар речи, так как совсем не ожидала, что дочка всё это время думала про это и видела сегодняшнюю ситуацию именно в таком свете.

— С чего ты это взяла, звездочка? Конечно, нет, — вкрадчиво спрашиваю я, пытаясь придумать, как и что ответить ей так, чтобы она ни о чем не беспокоилась.

Она ведь ребенок и совершенно не должна вникать в проблемы взрослых. Видимо, это моя вина, что дочка всё чувствует и что-то подозревает. В груди вспыхивает острое чувство вины, что из-за меня и моих подозрений она нервничает и переживает не меньше меня.

— Папа нравится этой тете, я видела, — насупив брови и надув губы, упрямо говорит Марта, тем самым разрывает мне сердце на рваные части. — Папа тоже уйдет теперь?

— Тоже?

— Как у Леры, у ее папы другая семья. Другой ребенок. Мальчик.

Последнее Марта практические выдыхает. Пусть она еще маленькая, но уже знает, что мальчики и девочки — это разный пол.

Я сглатываю, не представляя, что творится в ее детской голове, и стараюсь успокоить ее, чтобы она не переживала по этому поводу. Ей ведь переживать и правда не о чем. Она единственный ребенок Марка. А сомнений в том, что он ее беззаветно любит, у меня нет.

— Тогда почему его не было на моем дне рождения? — наивно и просто спрашивает снова Марта, распахивая глаза так, что мне становится неудобно, будто она заглядывает мне в самую душу. — Он был у другого ребенка?

— Что ты, Марта, конечно, нет. Просто наш папа много работает, но ты его единственная звездочка.

Я много чего еще говорю, чтобы развеять подозрения своего ребенка, и постепенно мы перемещаемся на ее постель. Так, за разговорами и убаюкиваниями я не замечаю, как усыпляю Марту, а затем засыпаю сама. Уж слишком напряженный вышел день.

Просыпаюсь спустя время, как от толчка. Сердце колотится, словно мне приснился кошмар, тело обдало испариной, а вот живот урчит, требуя перекусить. Видимо, я проснулась от голода, так что, стараясь не разбудить дочку, медленно встаю и иду в спальню. Нельзя есть по ночам, я давно уяснила это правило в борьбе с лишним весом.

Стараюсь идти на цыпочках, когда вхожу в нашу с мужем спальню, чтобы его не разбудить, но, когда включаю ночник, чтобы переодеться, замечаю вдруг, что его половина постели пуста. Подушка холодная, словно он вообще не приходил сюда ночевать.

Меня обдает холодком, по коже идут мурашки, но я стараюсь держать себя в руках.

Наверняка его отсутствию должно быть хоть какое-то объяснение. Не может же он…

Встряхнув головой, я сжимаю ладони в кулаки и медленно иду в сторону гостевой спальни, которая находится неподалеку. Дверь не заперта, горит ночник, обеспечивая тусклое освещение, так что я с облегчением замечаю, что в кровати никого нет. Слышу только, как в душе бежит вода, а Элеонора что-то напевает.

Когда в голову приходит самая логичная догадка, спускаюсь вниз.

Марк, как я и думала, лежит на диване, укрытый пледом, как делает это всегда, когда приходит слишком поздно и не хочет меня будить.

Меня всегда это обижало, ведь сон у меня крепкий, из пушки не разбудишь. А в этот раз его поведение и вовсе не связано с поздним приходом. Неужели он так демонстрирует, что недоволен мной?

Становится неприятно, живот снова урчит, и я кидаю взгляд на кухню. Она манит, буквально зовет, вынуждая мои ноги нестись вперед, и я проигрываю в этой битве за похудение. Слишком сильна во мне обида, спровоцировавшая стресс, который я привыкла заедать. Плохая привычка, от которой не так-то легко избавиться.

Открываю холодильник, изучая его содержимое в последней попытке выбрать что-то менее калорийное.

Даже не заметила, что так и не включила свет, так что когда в кухне резко становится светло, зажмуриваюсь, не сразу услышав чужой голос.

— Виктория? — удивленно спрашивает Элеонора. — Вы едите по ночам?

Вопрос, с одной стороны, застает меня врасплох, а с другой, заставляет почувствовать стыд. Словно она идеальная, а я ущербная, не способная контролировать свое пищевое поведение.

Я медленно закрываю холодильник и, переведя дух, оборачиваюсь к входу. Хочу уже ответить что-то колкое, что в своем доме я могу делать, что хочу, как слова буквально застревают у меня в горле.

Элеонора стоит передо мной едва ли не в чем мать родила. Тело с капельками влаги скрывает только одно тоненькое полотенце, едва прикрывающее узкие бедра.

Изнутри поднимается возмущение, а разум в то же время невольно сравнивает нас. И чем дольше я смотрю, тем сильнее вижу разницу между нами. Какой бы диеты я не придерживалась, до параметров модели мне далеко. И от этого контраст между мной и стройной Норой заставляет меня возненавидеть свой ночной жор пуще прежнего.

Не сразу я подмечаю, что она чувствует себя как дома, бесстыдно спускается в одном лишь полотенце на первый этаж.

— А вы… — машу я рукой в воздухе, пытаясь подобрать слова.

— Я за водичкой, — отвечает Нора. — А по ночам есть вредно. Это первое правило, которого я придерживаюсь, так что и вам не советую. Не заметите, как поправитесь, а для нас, для женщин, это животрепещущий вопрос.

Она вроде бы дает мне совет, но меня не отпускает чувство, будто издевается, пытаясь подчеркнуть, что я безвольная амеба, в отличие от нее.

— Проходите, раз за водичкой, — цежу я сквозь зубы, но почему-то не верю ни на грош.

Удивительное совпадение.

Все спят.

Марк единственный лежит внизу, а Нора вдруг, вся такая леди, находясь в чужом доме, решает спуститься в одном полотенце. Никак это не вяжется с ее образом успешной бизнес-вумен.

— Знаете, Вика, я могу дать вам диету, она потрясающая, — невинно замечает она, но смотрит явно с намеком, что мне эта диета не помешала бы. — Не сочтите за оскорбление, но после родов женщине уже никогда не стать стройной ланью, как бы она ни старалась. А мужчины любят стройных и красивых, ничего не поделать, — вздыхает она томно, поправляя край полотенце и будто бы подчеркивая свою идеальную фигуру. — Нам, женщинам, приходится очень стараться, чтобы выдерживать конкуренцию, иначе…

Она не продолжает, но и так ясно, на что намекает.