Другая женщина. Она хочет забрать мою семью

Глава 5

Марк никак не комментирует неуместную фразу этой Элеоноры, а уж ее муж хохочет вместе с ней. Только мне как будто становится неприятно от ее намеков. Может, она и не имела в виду ничего такого, что я навоображала, но в этот момент она похлопала по груди Марка, отчего у меня в груди всё запылало, и я сжала ладони в кулаки.

Сжала зубы, привыкнув сдерживать себя и не показывать людям своих эмоций. Особенно плохих. Больше всего ненавижу в себе это качество, ведь другие никогда не думают о чужих чувствах, включая мои, и сразу говорят, если им не нравится что-то в твоем поведении или обращении с ними.

Я же терплю, сцепив зубы, и не знаю, как мне следует реагировать. Мама у меня всегда была молчуньей, так что я переняла ее поведение, из-за чего Марк периодически делал мне замечания и злился, если я не ставила на место наглецов.

Вот только что я сделаю, как могу переделать себя? Это он может подобрать сто пятьсот слов, чтобы заставить чувствовать собеседника не в своей тарелке. Я же теряюсь и не могу и двух слов связать. Придумываю их после, когда они уже неуместны и вызовут лишь недоумение.

Пока я копаюсь в себе, сдерживая гнев и негодование, Гольденберги и Марк продолжают активно обсуждать слияние. Оперируют терминами, которые мне хоть и понятны, но картина в целом вырисовывается для меня не так, как ее видят они, собаку съевшие в адвокатском бизнесе.

— В перспективе монополия одного холдинга принесет нам дивиденды куда более рентабельные, чем грызня двух крупняков на одной маленькой территории, — со знающим видом заявляет Лев, приобнимая свою жену за талию.

На секунду мне кажется, что в какой-то момент Элеонора морщится, пытается сбросить его руку, но затем поглаживает его кисть и улыбается. Словно мне всё это показалось. Возникает неприятное чувство, что я заглянула к ним в спальню, и от этого становится неловко, так что я отвожу взгляд, разглядывая остальных гостей ресторана.

Узнаю нескольких наиболее успешных юристов, которые работают в команде Марка, и киваю им в ответ на их приветствия и салюты бокалами с шампанским.

Я замечаю, что многие стоят неподалеку и с заинтересованным видом прислушиваются, создавая видимость собственных разговоров. Многие желают оказаться на моем месте, в кругу успешных владельцев юридических фирм, быть в центре событий и нововведений, и я чувствую себя самозванкой, пробравшейся в высшее общество.

Нет, я не глупа и даже сама помогала мужу с бухгалтерскими отчетами и платежами, так как это моя сфера, в которой я как рыба в воде, но я отдаю себе отчет в том, что юридическая тематика — всё равно не мой конек. Не вызывает такого интереса, каким горят глаза той же Элеоноры.

— Думаю, через годик-другой выйдем на федеральный уровень, я уже начала прощупывать почву через Бердихину, она отвечает за предвыборную кампанию Шувалова на пост депутата следующего созыва в Госдуму и обещает нам поддержку, — заявляет она, когда я снова мыслями возвращаюсь в разговор, чтобы совсем не отвлечься.

Вдруг Марк захочет что-то потом обсудить, вот только с горечью приходится признать, что он давно этого не делал. С тех пор, как началось их слияние.

Я кидаю взгляд на мужа, который внимательно вслушивается в ее планы, а затем снова кидает косой хмурый взгляд на меня. Я в очередной раз поправляю платье, которое теперь мне кажется излишне откровенным, и мне кажется, что почти все смотрят на меня и чуть ли не показывают пальцем.

Рука Марка, лежащая на моей талии, сжимается сильнее, когда взгляд Льва Гольденберга падает на мое декольте, и я едва не вскрикиваю от хватки мужа. И чего он злится? Он ведь сам прислал мне это платье, должен был понимать, что оно откровенное. Теперь заверения Кати, что оно мне идет, не кажутся мне правдой. Я ощущаю себя эдакой гусеницей, которой не суждено превратиться в бабочку.

— Что мы всё о бизнесе да о бизнесе, — громко заявляет Элеонора и вдруг опускает взгляд на меня. С ее ростом я наверняка кажусь ей гномихой. — Давайте поговорим о чем-нибудь, что будет интересно и жене Марка. Виктория, а вы чем занимаетесь?

На мгновение мне кажется, что ее взгляд излишне хищный, и она, словно барракуда, выжидает, куда бы укусить, какая часть моего тела наиболее сочная.

— Я…

Мой голос звучит слишком хрипло с непривычки, и я теряюсь, не ожидая, что она переведет всё внимание на меня.

— Вика — бухгалтер в декрете, — отвечает за меня Марк.

— Правда? — удивляется Лев Давидович и с интересом оглядывает меня, отчего мне хочется натянуть ткань платья до подбородка. — Я подумал, что вы дизайнер. Платье у вас красивое. Отличный вкус, уж я в этом знаю толк. Мой отец в свое время основал дом моды в Париже, так что в душе я эстет.

— Это, скорее, комплимент Марку, — улыбаюсь я и немного расслабляюсь.

Во взгляде и словах Льва Давидовича нет ни грамма похоти, только интерес ценителя прекрасного.

— Мне? — вздергивает бровь Марк, словно не понимает моего намека.

Мы переглядываемся, и я не понимаю, почему он мрачнеет.

— Вы простите меня, Виктория, не хотела ставить вас с Марком в неловкое положение. Это я прислала вам платье через курьера. Уж очень мне хотелось вас порадовать, но я побоялась, что вы откажетесь, если я подпишусь своим именем. Мы ведь знакомы только заочно, — признается вдруг Элеонора, и я холодею.

Лев Давидович хвалит жену за ее отзывчивость и великолепный вкус, а я настораживаюсь и превращаюсь в сплошной комок нервов.

Наши взгляды с Элеонорой скрещиваются в воздухе, и она демонстрирует благожелательность. Я благодарю ее за такой щедрый подарок, и хоть она и пытается показать, что всё сделала из лучших побуждений, но меня не отпускает мысль, что здесь что-то не так.

Когда начинается официальное торжество, и на сцену приглашают приглашенных ведущих, мы с Марком отходим в сторону, и даже воздух между нами электризуется. Он подталкивает меня к колонне, чтобы нас никто не мог увидеть, и разворачивает меня к себе. И вид у него не благостный. Он явно в плохом расположении духа.

— Зачем ты надела это платье, Вика⁈ — цедит он и ревниво осматривается, проверяя, точно ли нет никого поблизости.

Сердце совершает кульбит, и я нервно прикусываю дрожащую губу. Стараюсь не расплакаться, но в груди всё сжимается, а в глазах темнеет, сужаясь до одной единственной точки.

— Оно что, мне не идет? Я слишком толстая в нем?

Пауза. Слишком долгая, отчего у меня опускаются руки. Я прикрываю глаза и глубоко дышу, жалею, что вообще сюда пришла. Только унизилась, выставив себя посмешищем.