Его маленькая Кнопка

Глава 10 Примирение

Неделю спустя

Шумная перемена. Я сижу за партой, уткнувшись носом в учебник алгебры, стараясь не обращать внимания на громкий смех у окна. Солнечные лучи падают на страницы, заставляя цифры расплываться перед глазами. Но это было не главной причиной, по которой я не могу сосредоточиться.

— Грушев, ты вчера видел, как Шубин на физре упал? — заливается смехом Марков. — Бежал, поскользнулся и — бац! — растянулся, как шпага!

Егор, развалившись на стуле, лишь усмехается.

— Не видел. Но ГенСаныч нас всех заранее предупредил, что после дождя скользко и нужно смотреть себе под ноги. Видимо, Шубин не смотрел.

— Я так понимаю, после вашей стычки неделю назад, о которой говорит полшколы, ты бы его и сам в грязь макнул? — Царёв хмыкает.

Егор спокойно поправляет чёлку.

— Нет, я не считаю это справедливым.

— Ну хоть зрелище было отличное! — Марков ржёт, складываясь пополам.

Егор лишь качает головой, а потом резким движением сносит нашего шутника с подоконника, и они катятся по полу в шутливой потасовке.

Хохот прокатывается по классу.

Я украдкой поднимаю глаза от учебника и вижу, как Егор смеётся — искренне, по-настоящему. Его лицо преображается, когда он смеётся: появляется ямочка на левой щеке, а глаза сужаются до узких щёлочек.

Мне так хочется быть там, среди них. Но я лишь глубже зарываюсь в учебник, делая вид, что алгебра — это самое важное в мире. Хотя на самом деле я уже пятый раз перечитываю одну и ту же задачу, не в силах сосредоточиться.

— Эй, Кнопочкина! — Марков вдруг оборачивается ко мне, размахивая руками, как ветряная мельница. — Ты чего там сидишь, как сыч? Иди к нам!

Я, вздрогнув, случайно делаю помарку в тетради. Поднимаю глаза и натыкаюсь на взгляд Егора. Он смотрит на меня всего секунду, но мне кажется, что в его глазах мелькает что-то знакомое — то самое, что было раньше. Но тут же он отводит взгляд, будто я стала для него пустым местом.

— Я… занята, — бормочу, показывая на учебник. Голос звучит намного тише, чем я бы хотела.

Марков пожимает плечами и тут же переключается на новую тему:

— Кстати, Грушев, ты в курсе, что у нас через неделю контрольная по химии?

— Ага, — Егор кивает, откинувшись на спинку стула. — Но я, кажется, пропущу. У нас в этот день выездная игра.

— Вот повезло, — тяжело вздыхает Царёв, потирая переносицу. — А я опять буду корпеть над этими формулами.

— Да ладно, — Егор хлопает его по плечу. — Если что, я тебе потом конспект дам.

Я сжимаю кулаки под партой, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Они не у меня спрашивают конспект, как раньше, а у него. Я и раньше ни с кем не общалась, а теперь и вовсе стала… Пустым местом…

Егор уже неделю даже не смотрит в мою сторону. Будто между нами выросла невидимая стена. Я сама её построила.

А теперь жалею. Жалею, что пошла на поводу у родителей и оттолкнула его. Жалею, что не придумала вариант получше…

Но подойти и попросить прощения… Это выше моих сил…

На перемене я выталкиваю себя из класса, будто коридор — единственное спасение от этой духоты. Перемена оглушает: смех, визги, гул голосов сливаются в сплошную стену звука. Ребята из параллели толпятся у окна, размахивая листами с планом поздравлений учителей. Они, наконец-то, решились на то, чтобы поздравлять учителей вместе с нами, узнав, что ради такого дела директор освобождает выпускников от занятий.

— Всем женщинам — розы! И не надо никакую ерунду выдумывать, — орёт рыжий парень в бейсболке. — А физруку ГенСанычу — гантелю! Ну, чтобы не расслаблялся!

Его друзья хохочут, а я прижимаюсь к холодной стене, стараясь стать частью штукатурки. Но Шубин уже краем глаза заметил меня. Он явно не забыл случай с лужей и теперь жаждет отыграться.

— О, Кнопочкина! — он поворачивается ко мне, растягивая губы в улыбке-оскале. — Чего одна торчишь? Твой рыцарь в сияющих кроссовках наконец прозрел?

Горло сжимает. Я не хочу отвечать, но разве кому-нибудь есть до этого дело? Шубин шагает ближе, и вокруг нас смыкается полукруг любопытных. Да, ничего не происходит — простой разговор, но всем интересно, как я выкручусь.

— Да брось, — фыркает его подруга Лиза, жуя жвачку. — Егорушка просто устал нянчиться с ботаником.

— Точно! — Шубин хлопает себя по лбу. — Ты же, Кнопочкина, просто книжный червь. Небось уже навоображала свадьбу, детишек… — он противненько хихикает, и его смех подхватывают ребята из параллели.

Слова впиваются, как иголки. Я сжимаю учебник так, что корешки пальцев белеют. Хорошо хоть, Егор в столовой — не слышит этих слов… не увидит, как я не могу дать отпор.

— Отвали, — бурчу едва слышно, мечтая о том, чтобы они все провалились сквозь землю.

— Чего-чего? — парень прикладывает ладонь к уху и наклоняется ближе с идиотской улыбкой. — Ребят, кто-то пищит?

— Ты сам ничего не можешь! — вдруг раздаётся за моей спиной.

Все замирают. Стасенька стоит, вцепившись в ремень рюкзака. Её голос дрожит, но он неожиданно звонкий.

— Только и умеешь, что слабых задирать. Н-недостоин ты даже… даже с нами разговаривать! Иди в баню!

Я нервно хихикаю от такого пожелания, а коридор затихает. Шубин моргает, будто его ударили по лицу, а потом рычит:

— Ты чё, очумела⁈

Он хватает её за косичку — рывок, и Стасенька вскрикивает. Я бросаюсь вперёд, но кто-то резко отшвыривает Шубина в сторону.

— Руки убери, тварь! — Марков встаёт между ними, лицо искажено яростью. — Совсем ополоумел наших девчонок трогать⁈

А из толпы, будто из ниоткуда, появляется Егор. Его кулак со свистом врезается Шубину в челюсть. Молча.

Шубин, шатаясь, плюёт кровью и бросается на него в ответ. Марков пытается их разнять, но парни падают на пол, сгребая плакаты и рюкзаки.

— Прекратите! — Царёв пытается растащить их, но Егор отбрасывает его локтем.

Коридор взрывается криками: «Держи его!», «Учителя!». Я прижимаю Стасеньку к себе — она дрожит, но улыбается сквозь слёзы.

— Спасибо, — шепчу я, а она прячет лицо в моём плече, словно стыдясь своей смелости.

Когда учителя врываются в эпицентр драки, Егор уже стоит, опершись о стену. Кровь сочится из рассеченной брови, но он ухмыляется, будто это пустяк.

Я сомневаюсь всего секунду, а потом лезу в рюкзак за салфетками и бегу к нему через весь коридор.

— Держи, — протягиваю ему салфетку.

— Почему ты позволила ему себя унижать? Почему не позвала наших парней? — он берёт салфетку, но вместо того, чтобы вытереть лицо, смотрит на меня.

— Это просто разговоры…

— Это — мерзость, — рубит он, и я вздрагиваю от неожиданности.

На секунду я отвлекаюсь на шумных одноклассников, а когда поворачиваюсь, неожиданно натыкаюсь на взгляд Грушева — тёплый, почти беззащитный.

— Ты… правда не хочешь со мной общаться? — спрашивает он так тихо, что я еле слышу.

Сердце колотится, будто сейчас вырвется из груди.

— Хочу, — выдыхаю я.

Секунда…

И он улыбается — по-детски, с ямочками на щеках.

В стороне Марков, всё ещё держащий Шубина в полу-удушье, поворачивается к Стасеньке.

— Эй, ботаник… Ты, случаем, не поможешь мне с химией? А то я завтра точно труп.

Она краснеет до кончиков ушей, но кивает. И я ловлю себя на мысли — сегодня всё перевернулось. Даже воздух в коридоре пахнет иначе — резче, свежее. Как после грозы. Может, мы всё же помирились?