Его маленькая Кнопка

Глава 3 «Гроза»

На следующее утро я вжимаю голову в плечи, протискиваясь через шумную толпу одноклассников в коридоре. В руках — мой потрёпанный томик «Грозы», наспех перечитанный утром. Но мысли не о пьесе.

Ноги сами несут меня к кабинету литературы, а глаза предательски пробегаются по одноклассникам и выискивают… кого? Об этом даже думать не хочется, потому что ответ мне не нравится.

Новенький сидит за нашей партой, развалившись с видом полного безразличия, но крепкие пальцы нервно барабанят по крышке стола, а кадык на мощной шее ходит взад-вперёд, выдавая внутреннее напряжение. Неожиданное облегчение при виде его разливается по груди, удивляя и одновременно пугая. Я тут же злюсь на саму себя.

— Кнопочкина, вы с нами? — голос учительницы литературы выдёргивает меня из мыслей.

— Конечно, — автоматически отвечаю, плюхаясь на место.

— Замечательно, — кивает Лидия Михайловна. — Марков, не надо есть кактус, он и так еле жив!

— За кого вы меня принимаете⁈ — оскорбился Костян, падая за парту и скаля обезьяньи зубы. — Я его ещё в том году попробовал, и мы не подружились.

— Очень рада, что ты извлекаешь жизненные уроки, — усмехнулась учительница, а потом громко осведомилась у всего класса: — Тихо! У нас тут обсуждение пьесы Островского. Итак, кто мне расскажет, как повлияло на Бориса то, что его бросил дядя?

Большая часть парней начинает усиленно делать вид, что их интересует погода за окном, а Стасенька, сидящая на первой парте, моментально вздёргивает вверх руку, второй поправляя на носу очки.

— Из-за того, что с Борисом случилось, он не может теперь контролировать свою жизнь и бороться до конца. Мне его жаль…

Я хмурюсь и поднимаю руку, не давая однокласснице договорить.

— Кнопочкина? У тебя есть другое мнение? — Лидия Михайловна предвкушающе улыбается. Она обожает дискуссии на своих уроках.

— Борис слаб, — начинаю я твёрдо. — Он сам говорит, что «загнан, забит». Но разве это оправдание? Его дядя оставил без поддержки, да. Но вместо того, чтобы бороться, Борис выбирает путь наименьшего сопротивления — влюбляется в замужнюю женщину, зная, чем это грозит.

В классе тишина. Учительница согласно кивает, но тут…

— Не совсем так, — раздаётся голос Егора. Он не кричит, но в его обычно спокойном тоне появляется лёгкая жёсткость. — Разве можно назвать слабостью то, что человек, которого годами ломали, всё ещё способен на искренние чувства?

Я поворачиваюсь к нему, удивлённая. Его пальцы слегка постукивают по парте, но лицо остаётся невозмутимым.

— Дикой — последняя мразь, — продолжает он, чуть снизив голос. — Держал племянника в чёрном теле, вышвырнул, когда тот стал не нужен. А Борис… Он хотя бы попытался быть честным. Пусть неудачно, но попытался.

Лидия Михайловна поднимает бровь.

— Интересная точка зрения, Егор. Но разве его поступки не привели к трагедии?

Он на секунду задумывается, потом пожимает плечами.

— Да. Но осуждать надо того, кто создал условия для этой трагедии. Не жертву.

В его глазах мелькает что-то тёплое, когда он добавляет:

— Хотя… Может, я слишком увлёкся. Просто не люблю, когда людей судят за то, что они не смогли сломать систему в одиночку.

Учительница улыбается.

— Хороший аргумент. Кто ещё хочет высказаться?

Но я уже не слушаю. Вместо этого во все глаза смотрю на новенького. Его глаза, которые обычно довольно спокойные, сейчас пылают самым настоящим огнём.

Но… буквально несколько секунд — и буря стихает так же внезапно, как началась. Егор откидывается на спинку стула, проводит рукой по лицу, и — о, чудо — уголки его губ дрожат в начинающейся ухмылке.

— Ладно, Кнопка, — бросает он негромко уже совсем другим тоном, не слушая дальнейшее обсуждение, в которое учительница всё же ввязала половину класса, — может, он и тряпка, но хоть симпатичный. А девки любят таких.

Я открываю рот, чтобы поднять его на смех, но Егор внезапно тыкает пальцем в едва заметный край футболки, торчащий из моего портфеля.

— Кнопочка, а ты, я смотрю, уже готова к следующему уроку… Это здорово — таким, как ты, нужно тренироваться ещё больше и не пропускать.

Я автоматически пытаюсь затолкать ненавистную футболку глубже, но только привлекаю больше внимания.

— Не твоё дело.

Но парень будто не замечает моего бурчания.

— Так почему физра — твой личный ад? Даже Стасенька с её астмой бегает быстрее.

— Потому что я не собираюсь связывать жизнь с прыжками через козла, — парирую, поднимая подбородок. — Буду работать головой, в отличие от некоторых.

Вместо обиды его лицо расплывается в улыбке.

— А мне нравится спорт. Особенно баскетбол. Ты когда-нибудь пробовала просто постоять под кольцом, когда зал гудит? Чувствуешь себя частью чего-то большого. Как будто все мы — один механизм…

Его голос становится теплее, глаза оживляются. Я не замечаю, как начинаю слушать, забыв о своём сарказме. Он рассказывает о том, как мяч становится продолжением руки, о моменте, когда понимаешь, что следующий бросок будет точным ещё до того, как отпускаешь мяч…

— Кнопочкина! Грушев! — резкий голос учительницы возвращает нас в реальность. — Вы у нас главные эксперты по Островскому или продолжите беседу на перемене?

Класс взрывается смехом. Звенит звонок, и я вдруг осознаю, что провела последние десять минут, забыв о своей обычной настороженности, просто разговаривая с этим странным парнем.

Егор встаёт, но перед тем как уйти, роется в рюкзаке. Достаёт оттуда смятую шоколадку и немного смущаясь протягивает мне.

— Зачем? — не понимаю я.

— Ну, ты же у нас интеллектуалка… — он ерошит свои каштановые волосы на затылке и улыбается, — я просто всегда ем шоколад, когда нервничаю — может и тебе перед физрой поможет.

Я пожимаю плечами, но беру сомнительное и весьма мятое подношение…

Этот Грушев… странный он. И не похож на наших олухов… Мы с ним общаемся просто, как будто это вообще возможно между парнем и девушкой.

Егор уже ушёл, так что я последней покидаю класс за одноклассниками. Впереди — целых десять минут свободы.

— Народ, слушайте сюда! — Элина Зубова хлопает в ладоши, собирая вокруг себя одноклассников. Её голос звенит слишком громко, отражаясь от стен коридора, заставляя поморщиться. — День учителя через три дня! Мы что, вообще ничего не организуем? «Бэшки» ещё в начале года сказали, что сами ничего делать не будут, так что опять нам отдуваться.

Марков тут же вскакивает на подоконник, принимая театральную позу.

— Я предлагаю устроить день самоуправления! Я буду директором, а вы все — моими рабами!

— Заткнись, Марков, — фыркает Зубова, отмахиваясь от позёра. — Я думаю, надо встречать учителей с цветами у входа…

— О, я буду дарить цветы! — снова перебивает Костян, эффектно разворачиваясь и делая шутовский поклон. — Огромные, пышные, с лентами! Как они там… о, гладиолусы! И они все: «Ах-ах»!

Элька качает головой.

— Марков, в прошлый раз, когда ты дарил цветы, ты забыл снять ценник. И подарил географичке букет, на котором большими буквами было написано: «Уценка» и стояла цена со скидкой девяносто процентов.

— Ой, она даже не заметила! — защищается Марков. — Я экономный романтик!

— А в прошлом году, — тихим голосом подключается Стасенька, — ты подарил Антонине Ивановне кактус. И когда она спросила: «Это что, намёк?» — ты сказал: «Нет, это единственное, что росло у мамки на подоконнике».

Класс дружно смеётся. Даже я не могу сдержать улыбку.

— Ну и что! — Марков не сдаётся. — Зато запомнилось! А ваши гладиолусы через час в мусорке окажутся.

— А давайте сделаем по-другому, — неожиданно предлагает Егор, и все вокруг как-то разом стихают. — Пусть каждый напишет учителю открытку от руки. Хоть пару тёплых слов. Это будет куда ценнее любого букета.

В классе наступает задумчивая тишина.

— Это… — Марков чешет затылок. — А можно на открытке нарисовать что-нибудь? У меня с придумыванием текстов не очень.

— Как будто с чем-то другим очень, — фыркает Стася, но, заметив интерес к своей персоне, тут же замыкается в себе.

Я бы смеялась вместе со всеми, но не пытаюсь влезть в разговор, как наша тихоня. Ей хочется этого — вон какими восторженными глазами смотрит на Зубову. А мне достаточно быть просто наблюдателем.

— Можно, — тем временем ослепительно улыбается Элька нашей горилле. — Тебе, Костик, можно всё.

— Спасибо, мамочка, — кланяется парень и под новый взрыв хохота слетает с подоконника.

Даже Царев, наш педантичный староста в безупречной белой рубашке, прячет улыбку в ладонь.

— Если мы действительно хотим сделать приятное, — вдруг говорит он, поправляя часы, — то к цветам я бы предложил добавить сделанные домашки.

— У-у-у-у!!! — тут же вопит половина класса, отшатываясь от парня во все стороны. — Изыйди, Царев!

Я с улыбкой качаю головой и отхожу к окну, делая вид, что проверяю домашку. За стеклом — серый асфальт, жёлтые листья. Так… обыденно. На самом деле, мне просто нужна передышка от громкого шума и обилия выкриков. Если бы могла, я бы просто пообщалась с кем-нибудь спокойно, но… в общем, как всегда…

— Тоже считаешь, что учителям надо дарить гладиолусы?

Голос за спиной заставляет меня вздрогнуть. Егор стоит в полуметре, засунув руки в карманы.

— Гладиолусы? — моргаю я.

— У нас в прошлой школе была истерика у учительницы, когда кто-то подарил хризантемы. Оказалось, они «на кладбище».

Я фыркаю:

— Антонина Ивановна говорит, что гладиолусы — для первоклашек. Мол, дарите деньги.

Егор смеётся.

— Честная женщина!

— Моя бабушка терпеть не может гладиолусы, — вдруг говорит он тише. — Говорит, они как занудные учителя — колючие.

Его лицо становится мягче. Неожиданно тёплым.

— А вот ромашки обожает, — добавляет он, глядя куда-то в сторону. — По её мнению, они как солнечные зайчики — простые и тёплые.

Я пожимаю плечами.

— Ну, если честно, я вообще плохо в цветах разбираюсь. Для меня они все на одно лицо, кроме разве что роз.

Егор усмехается:

— Бабушка, кстати, тоже учительницей была. Тридцать лет в началке детей буквам учила. И да, ромашки ей носили постоянно — даже те, кто уже институты заканчивал.

Я вдруг подумала… Хорошо, когда есть кому тебе подарить цветы. У меня родители хоть и любят друг друга, но привычки дарить цветы у отца никогда не было. Когда-то давно, когда они только познакомились, мама сказала, что любит практичные подарки, и с тех пор каждый раз ей приносят либо очередную сковородку, либо кастрюлю, либо пылесос. Но цветы — никогда. И вроде бы она счастлива, но именно в этот момент мне показалось, что я бы, наверное, была не против, если бы кто-то когда-нибудь подарил мне цветы.

Звонок застаёт врасплох.

— Бежим! — Егор хватает меня за рукав.

Мы влетаем в кабинет последними.

— Кнопочкина, вы что, на марафоне были? — строго спрашивает Антонина Ивановна.

— Практически, — выдыхаю я.

Егор подмигивает и первым садится за нашу парту. Я же плетусь следом, пытаясь скрыть, что мне это нравится. Неожиданно для себя я уже начала привыкать к этому бугаю.