Его маленькая Кнопка

Глава 31 Иван Сергеевич против

К счастью, мама разрешила сходить в гости. Они вообще, похоже, смирились с присутствием Егора в моей жизни. А может, чувствовали себя виноватыми…

Мы уже почти вышли со стадиона, когда шаги, тяжёлые и резкие, заставляют нас обернуться. Из-за угла трибун появляется высокая фигура, и моё сердце тут же падает куда-то на дно кроссовок. Отец Егора. Иван Сергеевич. Его тень, растянутая под фонарём, напоминает чёрную трещину на асфальте. И почему-то я немного боюсь этого деспотичного человека.

— Ты вообще осознаёшь, что будет в воскресенье? — его голос режет тишину вокруг нас. Не вопрос, а обвинение в адрес сына. — Полуфинал городской лиги. Тебя покажут в новостях. И все увидят, как сын тренера сборной по лёгкой атлетике позорит нашу фамилию, гоняя мяч с мальчишками! Я звонил твоему тренеру — ты не в идеальной форме. Ты можешь ошибиться, и это увидят все!

Егор останавливается, медленно поворачиваясь к нему. Его пальцы непроизвольно сжимаются, но голос остаётся ровным, и… слишком тихим.

— Это мой матч. И моё решение.

— Решение? — Иван Сергеевич фыркает, приближаясь. В его глазах горит фанатичный блеск. — Ты думаешь, я не хочу, чтобы ты был счастлив? Лёгкая атлетика — это стабильность! Карьера! А ты… — он машет рукой в сторону баскетбольного кольца, будто отмахивается от мухи, — выбрал детские игры.

Я замираю, стараясь дышать тише. Мне хочется исчезнуть, стать невидимкой, но Егор мягко касается моего локтя, обращая на меня внимание отца:

— Юль, подожди на трибунах, ладно? Я скоро.

Киваю, мельком увидев интерес в глазах Грушева-старшего. А поэтому практически бегом несусь обратно к скамейкам и сажусь на холодную деревянную лавку.

— Ты хочешь, чтобы над нами смеялись? — продолжает Иван Сергеевич, и его голос гулко разносится по ночной тишине спортивной площадки. — Ты же знаешь, как тяжело мне было пробиваться! Я хотел, чтобы ты не повторил моих ошибок…

— Твоих ошибок? — голос Егора дрогнул впервые. — Ты всю жизнь бежал за медалями, а теперь хочешь, чтобы я тоже бежал, но только за тенью твоей славы? Я — не ты!

Воздух сгущается. Даже с трибун я вижу, как дрожит рука Ивана Сергеевича, сжимая ключи от машины. Он делает шаг назад.

— Ты… ты не понимаешь, как устроен мир. Без поддержки, связей…

— А ты не понимаешь, что мне не нужны твои связи! — Егор резко перебивает его, но не повышает голос. Вместо крика в его словах усталость. — Я хочу просыпаться и знать, что занимаюсь тем, от чего сердце бьётся быстрее. Да, баскетбол не принесёт мне миллионы. Но он даст мне… — он запнулся, ища слова, — даст право быть собой.

Отец замирает, будто впервые видит сына. Его губы дрожат:

— И что? Будешь учить пацанов прыгать с мячом? Это твой план?

— Да, — Егор выпрямляется, и в его позе что-то твёрдое. Что-то взрослое. — И если хоть один из них полюбит спорт так же, как я… Это будет лучше любой медали.

Тишина повисает между ними, тяжёлая, неприятная. Я сжимаюсь на своей скамейке, вместе с Егором переживая этот разговор. Иван Сергеевич отворачивается, проводя рукой по лицу.

— Ты пожалеешь.

— Возможно, — Егор вздыхает. — Но это мой выбор. И моя ответственность.

Его отец что-то бормочет себе под нос, разворачивается и шагает прочь, только тень растворяется в темноте. Егор стоит, глядя ему вслед, пока шаги не стихают.

Когда он подходит ко мне, лицо его бледное, но глаза горят.

— Прости, — он шепчет, снимая толстовку. — Не хотел, чтобы ты это видела.

— Не надо… — я пытаюсь оттолкнуть кофту, не смотря на то, что сама дрожу от холода. Всё-таки поздняя осень вступила в свои права, и под вечер это очень чувствуется — а мы как раз задержались допоздна. Но Грушев лишь усмехается и одним резким движением накидывает на мою голову толстовку, погружая в невыносимо приятное тепло. Ткань тёплая, пропитанная его запахом.

— Руки просовывай, — смеётся парень.

У меня наружу торчит лишь нос, но им я отрицательно мотаю из стороны в сторону. Тут тепло и уютно. Никуда не пойду. Толстовка парня мне до самых колен, и если бы я раньше знала, что в ней так уютно, то постоянно смотрела бы на неё с вожделением.

— Давай-давай, Кнопка, а то как я тебя за руку возьму?

Я вспыхиваю от неловкости, но всё же просовываю руки в рукава, жалобно спрашивая:

— А как же ты?

— Я не замёрзну, — он усмехается, накидывая на меня капюшон. И от его широких ладоней действительно идёт жар. Жар спортивного мужского тела. — А ты вся ледяная.

Мы стоим так близко, что я чувствую тепло его дыхания. Мне хочется обнять его, сказать что-то важное, но слова застревают в горле. Вместо этого я спрашиваю:

— Ты уверен, что всё правильно сделал?

Он задумывается, потом медленно кивает.

— Да. Даже если он никогда не поймёт… Я должен был это сказать.

Его горячая большая ладонь находит мою — маленькую и ледяную, а потом окутывает, как коконом, посылая по всему телу горячие мурашки. Мы идём к выходу, и с каждой минутой его хватка становится крепче, будто он черпает силы из этого простого касания.

— Спасибо, — он внезапно произносит, не глядя на меня.

— За что?

— За то, что не убежала.

Я сжимаю его руку в ответ, и мы шагаем быстрее — туда, где в окнах его дома светятся огни, а запах яблочного пирога смешивается с обещанием тепла. Я знаю, что так будет, потому что это — дом Егора.